Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Шаргунов - Ура!

Скачать Сергей Шаргунов - Ура!



ПРОИСХОЖДЕНИЕ КРИКА
     Происхождение "ура!" -- тюркское. Переводится: "Бей!" Это "ура!" меня с
детства занимало.  Яростное, как  фонтан крови. В этом слове -- внезапность.
Короткое, трехбуквенное.  Все же захватчики принесли нам  простор  и поэзию.
Мистика простоты. Заряд энергии. Есть слова,  которые выплескиваются за свои
пределы. Больше и шире, чем слова!  Вязко шевелящийся "х..." заставляет себя
писать  на стене и в тетради. Никуда  не убирается.  Не  вымарать и  "ура!".
Звуки-инстинкты. В них магия жизни. "Х..." -- розовато-сизый, хрипловатый. А
"ура!" -- атакующе-алое.  "Ура-а-а!"  -- и  в ушах  сразу  глохнет,  хохочут
кровяные тельца,  сердца --  скачок! "Ура!" не стормозит, оно летит, бьет на
лету! Хрустящая сердцевина арбуза, блик солнца на водной ряби и удар в мясо,
в кости, отрывание жизни!
     Страшно, когда на тебя  орут: "Ура!", темнеет в глазах, и улепетываешь,
лишь бы не навалились темной массой, не придушили.
     Преподавательница  музыкальной  школы  Валя,   всю  жизнь  переживающая
краткий роман  с Бродским, утонченное нервное создание... На нее  в подъезде
набросился  насильник, придавил к  стене, расстегивая ширинку.  Потрясенная,
она вдруг выкрикнула: "Ура-а-а!" И... самца как ветром  сдуло, только  дверь
подъезда хлопнула.
     Салюты  омывают небо,  и  рвется  из  глоток  вопль.  Однажды под  гром
праздника юная компания окружила мелкого японца.
     -- Не, а какие твои пацанские понятия? -- настаивали они.
     Подростки  были возбуждены,  то и дело они отвлекались от японца, чтобы
вбросить  в воздух очередную дозу: "Ура!" Японец обморочно улыбался, по лицу
его скользили разноцветные отблески. К концу салюта он потерял сознание.
     Для скольких этот звук был  последним в жизни,  сколько душ впитал он в
себя.  Бежали  слепо, цепляясь за  свой же  крик, и получали  пулю,  кроваво
давясь криком. На войне  все кричат: "Ура!" Из отчаянного командирского зова
вырастает общий хор, ветвистое  могучее дерево. Я  предлагаю  вам новый Миф.
Миф о Древе Ура. Золотистая крона гудит и шепчется над полями войн.
     Корни костистые, плоды красные и кора... Толстенная кора!

НИЧЕГО НЕ ИСКАЛИ?
     "Не  хотите   поразвлечься?"  --   вкрадчиво  прозвучало   в  телефоне.
Поразвлечься!  На станции "Красные ворота"  с  купюрой  в  кармане джинсов я
стоял, придавленный к мраморной стене унылым  ожиданием. Но вот нарисовалась
резвая  фигура,  Макар, размашистый  шаг, на  плече раскачивалась сумка.  Он
налетел, мокрые кроличьи зубы:
     -- Давно ждешь? Нет? -- Я на лету сунул ему  руку. -- Пойдем, пойдем!--
Глаза  серенько смеялись и,  казалось,  шли  пузыриками,  он  тянул меня  на
эскалатор.
     -- А Алиса?
     -- Она наверху, наверху...
     Макар   весь   извивался,   с   желтым   петухом   волос,   в   зеленых
штанах-шароварах, усеянных карманами. Он вскидывал  кадык:  "А мы с  Алиской
уже с утра гонца послали. Клевый, говорят, товарец".
     Над эскалатором плыли щиты реклам.
     -- Глянь!  --  Он ткнул меня пальцем в  грудь. -- Удачное  решение,  а?
Отли-ично! -- и причмокнул, как чирикнул.
     Это он про какой-то щит.
     -- Который? -- спросил я.
     --  Эх ты, разиня! Проглядел... --  Он  хлопнул  по плечу:  --  А ты-то
сколько берешь?
     Пауза. Что я понимаю в вашем героине... Я пожал плечами.
     Мы были уже на улице.
     --  Алиса где?  -- Щурясь от ветра,  я  следовал  за проводником. Сочно
вгрызаясь в ноготь, он пересекал улицу.
     Встали  у памятника Лермонтову.  Под ногами  поэта был барельеф.  Серый
извивался демон в каменно-узорчатом пламени.
     -- Так Алиса где?
     -- О!  --  вместо  ответа сырым  ногтем показал  Макар. -- Супер  ваще!
Памятник демону! Прикинь?
     Я отвернул лицо.
     -- Мерзнешь? -- сверлил за спиной голос. -- Мерзнешь.  А чего ты оделся
по-лоховски? Теплей надо было.
     -- Как захотел, -- буркнул я.
     -- Эх  ты, хоть бы воротник  поднял... -- И тут же грубые руки схватили
меня за шиворот: -- Дай хоть поправлю!
     -- Пусти.  -- Я отпихнул его и с одной воротниной, поднятой, присел  на
камень.
     -- Встань,  встань.  Машинку себе застудишь.  Работать машинка твоя  не
будет!
     Сидел  я молча, окаменев,  принимая набеги  ветра.  А он, наклонившись,
стал жгуче подмигивать, как при тике.
     "Вы!" -- донесся жирный кокетливый голос. У тротуара остановилось авто,
и Алиса, высунувшись,  гребла к себе рукой. Мы поспешили забраться на заднее
сиденье. Там свернулась еще одна девка.
     Ехали  мы по родному  городу. Проплывали --  здание  детсадика,  почта,
перекресток,  палатка  цветов,  светлая   зелень  деревьев...  И   все   это
осквернено, над всем надругались. Кто? Сидящие  в  авто. Они еще  не сдохли.
Перебрасываясь  словечками, они  скользят глазами по моему  городу. Как  они
смеют  смотреть! Что  они понимают?  Вон старуха пролила пакет молока, стоит
над белой лужей  в  недоумении. Вон ребятишки с пронзительным "ура-а!" бегут
через дорогу... А они, героинщики, -- из другой реальности, не из этих мест.
Не смеют они смотреть!
     Алиса оживленно базарила, шофер напрягался,  и, расплющься  мы сейчас в
катастрофе, я  был бы счастлив.  Я бы сам сдох, но  пускай  и  они  сдохнут,
пускай их  искорежит. Алиса  рассказывала,  повернув  темную  голову:  "А  у
подъезда  толпа  подростков ошивается. Нас  окружили: „Вы  к  кислому?
Пусть  кислый выходит", -- а у них лица совсем невменяемые". И она  залилась
хохотом.  Невменяемые,  подумал  я,  смеешься   над   несчастными...   Макар
задергался:  "Прикол, прикол!"  "Ты деньги щас дашь?" --  прошепелявила  мне
вторая барышня, Ирэн, вяло вздрагивая гусеницей рта.
     А  по прибытии  в квартиру  все  началось. Я сидел на плюшевом  диване,
задумчивый, влюбленный  в Родину.  А  Рустам  бойко действовал.  Он  выложил
шприцы. "Ложка и вода-а", -- звякнула принесенными с кухни предметами Алиса.
Ирэн сидела  на полу и перебирала губами. За окном шумела  автострада, и под
пылью стекол  различима была труба завода.  Мощная труба, когда ее воздвигли
усилиями народными,  в каком году? Рустам был возбужден, готовя  причиндалы,
он  весело  кидался  прибауточками,  какие-то  непонятные  мне  фразы.  Ирэн
смеялась нутряно и колыхалась грудями. В углу столика скапливались  отбросы,
упаковка шприцов, обертка...
     О! Долгожданный комок! Все устремили взгляды. Макар выложил белый комок
на ложку, а фантик жестко свернул и  метнул в  кучу отбросов. "Для барсука",
--  рассмеялся скороговоркой. Барсук?  Что-то  сленговое... Ну  а я вспомнил
мальчика по кличке Барсук, шестнадцатилетнего, я его видел пару раз, умер он
недавно  от передозы. Мне вчера об этом  сообщили. Такой  юный -- и исчез из
жизни. "Барсук умер  недавно", -- выдавил я, и раздался общий гогот. "Ну  ты
сморозил!" --  подмигнул мне  Макар, огоньком  зажигалки  подогревая  ложку.
Смеялись и  обе дамы, у Ирэн личико было смуглое, измятое,  точно подгнившее
киви... И рот-гусеница.
     "Так тебе сколько? --  принялись меня травить. -- Тебе отложить или все
сразу?" А я в этом не понимал... "Побольше, побольше", -- обреченно бормотал
я.  Первой  кололи  Алису.  Она  закатала  рукав  черной  кофты. "Только  не
бо-ольно",  --  ныла.  Глаза  она плотно  зажмурила, так что морщины  пошли.
Пухлая,  очень белая ручонка. Когда-то я любил тебя, Алиса. Рука как облако,
и сквозь  это  облако едва  сквозит голубизна.  Чуть-чуть голубенького, а  в
основном  все белое  и пухлое.  Вен нет.  Неудачный  укол. Хвостик крови  не
вильнул в шприце.  Нет попадания. Макар озабоченно  тыкал в вену, а  Ирэн на
руку навалилась. "Бо-ольно! -- визжала  Алиса. -- Соседа... Позовите соседа,
он умеет". Свинячий визг на всю квартиру, вены запрятались вглубь сала. А за
окном призрачная труба завода...
     И все же попали. Затаила  дыхание Алиса, принимая в себя дозу. "Ложись,
ложись!" -- наставлял Макар, она растянулась  на диване, он кинул ей на лицо
черный бюстгальтер. Она лежала постанывая, и тут же взялись за меня. Увы,  с
первого раза не получилось.
     По правде, читатель, у меня уже был красный  бисер уколов,  я  до этого
винтом  обкололся. Помню  рассвет на лестничной площадке. Приятель  Стас мне
руку затягивает  ремнем.  Приход!  И сразу я стремительно  улетаю  вниз, и в
сумеречном сознании отражается  последняя картина:  густые капли крови.  Под
ногами капли моей крови. И я падаю в эту кровь.
     -- Ишь! -- ликовал Макар. -- Да у тебя тут пузырь кровавый.
     Ирэн подхихикнула  и  снова попробовала мне ввести, я сгибал и разгибал
руку.
     --  Хорошие, хорошие вены, --  шептал Макар, -- выпуклые. -- И  белизна
заходила в вену, растворяясь в Шаргунове Сергее.
     Все.  Вытащили  шприц.  Ватка.  Я  откинулся.  Черные  Алисины  трусики
полетели мне на лицо. Я лежал и гудел изнутри.
     Потом было  блуждание по квартире, жадное отхлебывание  воды из бутылки
"Святого источника". В общем, все это ужасно, читатель, и глупо.
     --  Шаргуно-ов, --  завела меня  Алиса в  коридор.  --  Ну  как? Правда
успокаивает?
     -- Да уж.
     -- А давайте все время  препарат  принимать. Будем колоться, ну, раз  в
четыре дня...
     "Подсела  уже  и  меня  подсаживает",  --  подумал  я  и  издевательски
согласился:
     -- А как же!
     Успокаивает... В этом самая страшная инфернальная  сторона  героина.  У
героина нет качеств. Тысячи по всей нашей огромной стране колются не потому,
что  приятно.  Нет,  никак.  Но  без  этого  нельзя.  Героин --  материально
воплощенное  Ничто,  Небытие...  Скука   смертная.   Снежная  поземка  наших
просторов.
     Мы  вывалились из дома. Меня тошнило,  а  они болтали. Правильно, им же
меньше  досталось,  это у меня почти передоз. Поехали мы в какой-то клуб.  Я
высунулся в открытое  окно, и тугой  ветер  затыкал мне  рот, и  хоть так  я
справлялся с рвотными позывами. А  у клуба я их  оставил. Я пошел замедленно
прочь,   и   вокруг  выросла   стройка.   Вечер.  Работа  затихла,   замерли
бетономешалки. Все  серое, цементное, железные  конструкции. Вдали  малиново
округлялся закат.  И  тут среди  этого цемента меня  трогательно и  вырвало,
прозрачным нескончаемым потоком... Закат малиновый.
     Тянулись  дни, и названивала Ирэн, та, которая шепелявит. "Поразвлечься
не  думаешь?  Есть  хорошего  качества..."  Я не  выдержал: "Тебя ждет пуля.
Ясно?" Она прошепелявила: "Яфно".
     Я проклинаю фальшь.  Что  за разговор: тяжелые наркотики, легкие  ли...
Ненавижу эту чушь!  Вы  говорите:  отрывайся  как  можешь, мы  --  свободное
общество,  но  скины --  это ужасно.  А  молодые бреют себе черепа, уходят в
скины! Вы поучаете: бери от жизни все! Кури хэш, но только шприца не надо! А
пацан начинает колоться и  СПИД  получает, вы презервативы навязываете, а мы
назло вам совокупляемся беззащитно.
     Общество неповоротливо,  не ответит  на простейший  мой крик. Вот гашиш
разве лучше героина? Ну да, безопасней. А в смысле поведения? Я  помню, как,
укурившись, смеялся над избитым солдатом...
     Я шел себе мимо. Малой сидел на пне и зеленел бутылкой. Маленький скин.
В  черном капюшоне. За спиной  у него была стена в диких  надписях  и  ярких
разводах. Он наклонил бутылку и полил песок. Песок искривился.
     -- Ты чего? -- спросил я. -- Горько?
     Он кивнул с неподдельной гримасой:
     -- Противное, не привык пока.
     -- У  меня то  же самое,  -- подбодрил  я. --  Лет до  шестнадцати пиво
горчило.
     Он резко вскочил, взбалтывая бутылку. Выругался и, обернувшись, швырнул
о стену.
     Пена со стеклом отекли вниз.
     -- Лучше гаш мутить. -- Он потирал ноздрю вздернутого носа.
     Я кивнул.
     -- Твердого? --  удивился  малой и зорко окинул дворик: -- А  че? Место
непалевное... Тебя как ваще?
     -- Серега.
     -- Артем. -- Светлые глаза в ворохе ресниц. -- Ловандер-то е?
     -- Сотка.
     -- Покажь!
     Я взмахнул в воздухе купюрой.
     --   Чур  вместе  раскуриваем.   --  Он  сцапал   купюру  и  спустил  в
штаны-камуфляж.  --  Просто  с  табаком  смешаем,  --  и   встряхнул  черным
капюшоном, и выскользнул на волю его голый череп.
     Розовыми пальчиками малой развернул серебристую фольгу. Комочки гашиша.
Распотрошил папиросу  и стал ее пичкать гашишевой пылью.  Мы дули.  Я вдувал
напряженно,  до  темени в глазах,  и поймал на  себе его пристальный взгляд.
Этот скин меня буравил своими ясными гляделками.
     -- Ты! -- спросил я, теряя потоки дыма. -- Как жизнь молодая?
     --  Давай! --  он  выдернул  папиросу.  Обхватил  расхлябанным  ртом  и
дососал.  -- Тут  немного осталось,  -- выдал  мне фольгу. --  Захочешь, еще
набьешь.  Цигарки   возьми.  Ну,   почапаю,  --  и  быстро   почапал  прочь,
отплевываясь.
     Тоскливо дымил в песке окурок.
     "А че? Может, еще?" -- думал я.
     И стал мять папиросу. Табак, высыпаясь, полетел. Я забивал. Не глядя по
сторонам. Я сжал  губы и поволок в  себя тучу. Горько  поперхнулся,  слезами
облился...
     Я  двигал  по Малой Никитской, когда смех нагнал меня. Я видел, как  от
гашиша гогочут подростки, но никогда не думал, что  такое возможно со  мной.
Голубела  вдаль мокрая  улица.  Было  совсем  не  весело,  я  пробовал  губы
удержать. Но мощный хохот меня уносил. Так, смеясь,  я скользил по улице.  И
тут  я наткнулся. Лежит солдат. Зеленая форма. Кровь плыла по лицу, по шее и
стекала за пазуху. Рядом на корточках сидел другой солдат и теребил:
     -- Сане-ек, встава-ай! Подымись!
     А  Санек  охал   сквозь  красный  ручей.  Я  попробовал  руками   сжать
расползавшийся рот. Завопил кавказец-умора... "Беспредел! Беспредел это!" --
сиял он лицом обвинителя. Глаза его округлялись, как у барана. Второй хач, с
топориным профилем, рвался к  лежащему.  Очевидно, солдат жутко ему нагрубил
-- и вот  теперь  расплатится!.. И  получил  с размаху, и еще  получит. Хача
удерживали мужички, на хача  наседала громкая тетка, она  слепила ему в лицо
каким-то удостоверением, распахнутой коркой...  А  в стороне  лохматый  бомж
оперся о костыль и равнодушнейше мигал.
     Я  давился смеховой  икотой! Рот расстегивался! Я  мелко дрожал губами,
удерживая губы, но напрасно... Хохот! Солдат все охал, охал, а другой солдат
поднимал его, бормоча... А я уносился с хохотом вдаль.
     Вот до чего доводит хэш.
     Так что никакой легализации никаких наркотиков!
     В этом месте, читатель, надо  сделать признание. Один раз  я на наркоте
заработал. Не важно, что там было. Получил выручку. Мерзкая махинация.
     Это был мой желто-багровый, в вонючих дымах города  месяц ноябрь. Я зло
вступал в  девятнадцатую  в  моей  жизни  зиму.  У  троллейбусной  остановки
напротив "Интуриста" лежал  мужчина. Неподвижно. Мне показалось, на  груди у
него сложены руки. Но не в гробу, на сером асфальте он застыл -- туловище на
тротуаре, ноги на краю дороги.  На  остановке был  народ,  все  сжались  под
стекло, как будто идет дождь, хотя был мороз и садилось оранжевое  солнце. Я
приблизился. Оказалось, это не руки, они-то раскинуты в стороны, а собачонка
сидела у него на  груди.  Сидела  на груди, светло-коричневая, вбирая в себя
прощальное его тепло. Вот это да!
     Под впечатлением трупа я вошел в кафе. С. Шаргунов -- черная с круглыми
пуговицами  куртка,  из  нее  выглядывало  синее  горлышко   свитера,  модно
сплетенный,  не свитер, а  синяя  кольчуга. Я заметил их за столиком, троих.
Мафиози  меня тоже  заметил. Маслянистые  глаза его ужаснулись  (может, труп
наложил  на меня оттиск)... Мафиози стал суетливо рыться в кожаном кошельке.
Остальные двое...  Один --  это был  его и шофер, и охрана -- спортивный,  с
узким  лицом. Другой -- лицо,  состоящее из лоскутков. Все лицо из лоскутков
мяса,  некогда взорванного, полагаю.  Сам Мафиози, толстяк в черном пиджаке,
все еще рылся.  Ага,  вот  уже  вытащил  в полумглу  кафе  несколько  купюр.
Протянул  их мне, и тут  с шелестом на  стол у него выпала  русская бумажка.
"На,  возьми  и это!" --  пугливо сказал он.  Я не отверг.  "Ну,  давай!" --
кивнул он.  Влажная мякоть  руки накрыла  мою руку.  Я  вышел  в темно-синий
ветреный город.
     "Ах, Мафиози, вас еще  повесят!" -- напевал  я  в такт  ветру.  Хотите,
товарищи, повесьте и меня, лишь бы не  было этих Мафиози. Буду раскачиваться
на ветру. Лишь бы рядом Мафиози, грузный, поскрипывал. Ах, если бы вместе со
мной ушла и эта эпоха драгс!
     Наркотик -- враг. Часто хочешь нырнуть вглубь за неизведанным, надеясь,
что откроется  тебе  что-то  самое  важное  и  все объяснит  сразу.  А когда
разжимаешь руку, не жемчуг  обнаруживаешь,  а жабу или скорпиона... Проблема
не в том, подсел ты или соскользнул.  Наркотики выбрасывают в сферу распада.
Каждый прием как клиническая смерть. Смерть на идейном уровне. Многие, и мои
друзья тоже, превращаются в живых мертвецов. А я отказываюсь!
     Если пойти по Никольской улице, выводящей прямиком на Красную  площадь,
то  окликнут: "Вы  ничего не  искали?"  Уважительно, на  "вы"  заговорили...
Ничего не  искал!  Таджичка, румяная, с узкими  медовыми  глазами, коснулась
краем балахона:  "Вы ничего..."  Стоят  на тротуаре  пацаны  зла. Пересохшие
ржавые  рты.  В большинстве  сами  сторчались,  на  дозу  себе зарабатывают.
Мрачные костистые рожи, и только вопрос цедится сквозь зубы. Девица в черных
очках,  черный рюкзак за спиной. На  бомбистку похожа, длинный  нос  слащаво
лоснится. "Вы ничего...?" -- и солнце в очках сверкнуло.
     А всех  ослепительней  два бомжа, старик и старуха, в тряпье. Лишь утро
свой поднимает  жар,  они уже на тропе.  "Вы  ничего..." -- чумазая,  шепчет
старуха адова, быстро  крестообразно  черные пальцы складывая. Низко  платок
надвинут, глазик сощурен тонко.  И безобразный винт хмуро хранит  котомка. А
дед сидит на гранитном камне, босой, да-да, босой, и за пазухой под холщовой
тканью героин, простой, как соль.  И в гущу опять  икает седой бороды волос:
"Н-ничего не искали?"
     Я вдумался в вопрос.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1009 сек.