Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Шаргунов - Ура!

Скачать Сергей Шаргунов - Ура!


     -- Какое? -- бледно обернулась от палатки молодая.
     -- Продвинутое, какое! --  грубо  оборвал  прыщавый муж,  он  покачивал
коляску, а в ней сидел и пузырил рот огромный розан-малыш.
     Во  двориках выстраиваются отягощенные тела, из сморщенных  хоботков --
пенистые потоки. Блестят мочевые стены, темные струи убегают по  запыленному
асфальту.
     В  этом питье  есть  обреченность.  Пьет  простудный  тип в  зеленушной
куртке, окончательно обрекая себя на болотную муть и хлюпанье ноздрей. Народ
подавляет себя, забавляясь хлопьями пены.
     Но ведь идет битва.
     --  Ну,  по  пивку?  --   просительно  заглядывает  в  глаза  спутникам
одутловатый парень.
     -- Да че-то неохота, -- отвечает второй, низкорослый.
     -- А че так? -- взорвался одутловатый.
     -- Да надоело пить, курить, -- внятно говорит третий с детским открытым
лицом. -- Сам пей.
     Вот,  вот  она,  битва,  которая идет  ежедневно! Я  против  чудовищной
зависимости... Выпить иногда пивка и неплохо, я против эпидемии пивной.
     Уж слишком много его  пьют. Мальчишки  бахвалятся: "Блин,  так  классно
вчера  набухались".  --   "Че  брали-то?"  --   "Да  „Классического"".
Набухались.  Набухли,  как  бутоны.  И я  иду позади их навеселе. Уже вторая
бутыль. Хлебаю, смотрю на мир  и плавно засыпаю. Пропадаю  по кусочку. Глаза
закрываются  сами  собой. Туманная  зелень, мякоть мира...  Слякоть  хлюпает
внутри.  Водка  хотя бы бодрит. А пиво можно  пить сутками, как будто  оно и
выпивкой  не  считается. Размякло  нутро,  бурчит желудок, на  глазах  пена.
Прощайте,  бодрость  и  жизнь. Губастый миропорядок меня поглощает.  Но  эта
мягкая  удовлетворенность  --  иллюзия, а  за ней нежнейший трепет... Трепет
превращения в червя!
     Вот о  чем я думал, сидя  в  клубе-подвале  на Чистых  прудах.  Шуршали
деньги. Шип сигареты. Желтый глоток. Рядом тянулся вырез в стене. Этот вырез
мог служить стоком, но оканчивался стеклом. Оконце вело на асфальт, под ноги
прохожим,  -- шаги, дождь...  Беззвучно проплывала обувь. А что, если стекло
разобьется? Я представил. Грязные потоки  грохочут по  столам. Машина обдала
сидящих,  подросток,  пробегая,   уронил   ботинок.  Паника,  потоп,  модный
"Мартинс", как черный жук, на столе.
     От  этих фантазий  меня  отвлек  нищий.  Он проник в клуб, бородатый  и
истрепанный.  "Сыно-ок, -- начал  он. --  Мне  не выжрать, чаю  мне". Я  ему
заказал чаю. Принесли пошлую прозрачную чашку, увитую стеклянным бредом. "О,
ты мне чашу преподнес",  -- заявил нищий. Он густо отпивал: "Горячо-о!", а я
пиво пил. Мы сидели вместе. За соседним столиком веселились молодые. Один из
них, поворачиваясь, -- бледные кудряшки, розовый смех  -- вдруг... наткнулся
на моего нищего. Розовое лицо исказилось. Смех замер в зубах огрызком, глаза
перескочили  на  меня --  заискивая. Свойский взгляд.  Приглашение  высмеять
нищего.  "Откуда?  Для чего?"  -- вопрошали  голубые глаза. Я отвернулся  от
юноши.
     Жирно блестели стены, духота обволакивала. Было видно, как пузыри дождя
тепленько хлюпают там, в вышине, и это хлюпанье придавало окружающему особую
завершенность.  Я все чаще задирал голову и каждый  раз, когда нога пешехода
заслоняла стекло,  ощущал остановку  дыхания,  ночь дыхания. Я переводил дух
лишь с  просветом в оконце. Пил я кружку за кружкой и все полнее ощущал себя
свиньей у корыта. Нищий удалился. А у меня даже щетина свиная, щекоча, лезла
из пор. Столбы в зале оклеены алыми афишными листами. Черные аршинные буквы.
"Убей, убей..."  -- вычитывал я. Неужели?  А...  "Убей  зверя  в  себе",  --
разобрал наконец. Вздохнул. А за соседним столиком, упившись, хрюкали.

РУСАЛКА
     Мой спутник Стас...  Он как выброшенный  переспелый  кусок  манго. Мать
родила его  и  сразу  умерла  от  рака крови,  воспитывал  отец,  полковник.
Позднесоветский кагэбэшник, сидел  себе в Югославии, не рыпался,  всю  жизнь
провел в бабах и запоях. Разжиревшая громада, нажрется и бродит по  квартире
с  бабьими  сиськами  и  бабьим стенающим  голосом.  Жили на  Котельнической
набережной,  сдают апартаменты иностранцу. Ну и каков Стасик,  этот золотник
молодой? Несется в огненном кутеже. За ночью ночь, из мглы в мглу, из кабака
в бордель, сдабривая алкоголь порошками... Жги-гуляй!
     Мы с ним и жгли, и гуляли! Как-то раз в клубе гляжу: его лупят по лицу,
он   упал.   Я  подбежал  спасать.  Но  Стас  уже  поднялся,  кровавые  губы
расплываются и обхватывают бутыль. "Му-у!" -- вырывается изо рта. При мне он
ссал в  метро.  "Я  же  не  виноват.  Писить хотелось".  Пристроился в толпе
пассажиров,  выпростал  член  и по  капельке выдавил.  А кроткие граждане не
шевельнулись.
     Отсыпается он до вечера -- и снова в бой! Модно одет, кофточки, маечки,
пуховичок, а голос -- вязкий,  с завываниями. Не голос, а какое-то вязанье с
вареньем.  И вот  с этим Стасом я подружился. Я был в  тяжелом  состоянии, и
такое общение мне подходило.
     Ночь шла  к концу. В нашем смехе булькал  выпитый за ночь  алкоголь. Мы
шли  по набережной Москвы-реки. Стас гнул  свою блондинистую голову и  мокро
кривил  рот.   Мерзлый  рассветный   час,  рыбий   час,   когда   начинается
обезличивание. Кружило голову, и подкатывала тошнота. Серая рябая река. Рябь
как чешуя...
     --  Ты же поэт,  --  заявлял мне Стас. -- Ты  писал стихотворение: "Мой
папочка Шарль Бодлер..." Ты должен полюбоваться на НЕЕ.
     Нам открыла  старуха.  Мы  попали  в  квартиру,  и  наступил  мрак.  Но
скрипнула  какая-то  дверь,  блеснуло  электричество,  и  возникла  тенистая
девушка.
     -- Разувайтесь и идите, -- шепнула она, отступая в комнату.
     Мы  в носочках вошли. Ковры на полу и  на  стенах.  Голая лежала поверх
одеяла.  Вид у нее  был  мечтательный.  Острые бледные  черты  лица,  словно
присыпанные мукой.
     -- Привет, Стеллочка. Вот я тебе гостя привел.
     -- Серега, -- представился я.
     Она  соорудила тяжелую, завлекающую  улыбку. Выпуклые губы, мутный взор
из-под  очков. Темные разметавшиеся локоны. Над диваном висел  пластмассовый
венок, погребальный. Стас  сморгнул и перевел  на меня заговорщицкие глазки.
"Надо сказать  что-то любезное", -- подумал  я. Ее  инвалидность была  видна
сразу. Русалочьи недоразвитые ноги...
     --  Ты  вот около  Белого дома,  Стелла,  --  сказал  я  растерянно. --
Наверно, страшно было, когда стреляли?
     -- Тут! Белый дом! Стена на Белый дом смотрит... -- Острый коготь ткнул
в малиновый облезлый ковер, прикрывающий стену. -- Белый дом!
     Все умещалось за ковром.  За ковром был игрушечный дом, дымящий в небо,
и  танк,  и фигурки атакующих бежали,  и мужичок  упал  на баррикаде, борода
торчком. И вдруг я  ощутил в руке ключик с несмываемым пятнышком крови, ключ
от запретной комнаты из сказки о Синей Бороде...
     -- На  самом деле я стрельбы не боюсь! А  что  думаете, я тоже  крутая!
Меня бабка ремнем порола! Ремнем!
     -- Надо  же!  -- томно  произнес  Стас. -- Разве можно  пороть  морскую
царевну?
     -- Я от жизни натерпелась. Я шла из поликлиники, какой-то урод на  меня
бросился и изнасиловал.
     -- Да что ты говоришь! Мы с Серегой пойдем его прирежем,  ты скажи, где
живет.
     --  Теперь ищи ветра в поле! Костыли мои в сторону, повалил меня в куст
и там изнасиловал. Я об этом стих написала...
     -- Ну и ну, -- сказал Стас и смежил веки.
     Она села на  диване,  подогнув  под себя ноги.  Рядом,  лицом к  ковру,
свернулся Стас,  краснея  майкой. Мигом он отключился,  зашелестел  дыханием
сна.
     -- Сергей, а ты очень  красивый, -- сообщила она и разом спустила ноги.
-- Ты красивей Стасика. Ты мне нравишься очень.
     -- Я знаю, что красивый.
     Тотчас я пожалел о своих словах. Она моментально бросилась, левой рукой
вцепившись в край дивана, правой  захватывая шкаф, ловя воздух своим большим
ртом.  Ветхозаветная  пластика  ярости  и   наготы   была  здесь.  Пока  она
приближалась, я громко позвал: "Эй,  просыпайся, друг!",  но  он был далеко,
друг, он только посапывал. А она была -- тут, рядом...
     Вот она уже взобралась мне на колени,  голая, с изуродованными болезнью
ногами, трепещущая. Я  почувствовал себя деревяшкой, длинные локоны заливали
мне лицо. Много длинных волос, пахнущих сыростью...
     -- Зачем тебе венок? -- спросил я, пытаясь ее отвлечь. -- Погребальный.
     -- Ну,  цветы все же... -- зашептала Стелла, ярко целуя  меня в шею. --
Знаешь, зимой глаз радует.
     И она  начала мелодично  заглатывать ртом по одному моему  пальцу.  Она
перешла дальше, целуя всего меня, сползая  ртом  и  задирая  на мне майку. В
какой-то  момент  нарушилось равновесие,  Стелла  неловко  качнулась, я было
придержал ее, но она уже летела в черноту...
     С глухим стуком  девушка  завалилась  на ковер.  Мелодия была прервана.
Один бок  уткнулся в  ковер,  другой сиял,  обращенный ко мне.  Я  помог  ей
подняться. Она тяжело дышала,  в  темных  глазах ее жарко мельтешили  слезы.
Муравьи  слез.  Мое сердце сжалось  от  жалости. "Милая моя",  --  сказал  я
нараспев и стал трясти и пихать Стаса.
     Она   продвигалась  по  коридору  впереди   нас,   держась  за   стены,
вытанцовывая, ее  швыряло  из  стороны в  сторону.  В  дверях  все  ее  тело
изогнулось, морщась спиной.
     Мы встали на лестничной площадке.
     -- Ты не застудишься так? -- спросил я.
     Прислонясь к стене спиной, она сказала отрывисто:
     -- Огня!
     Угодливо  Стас подал ей зажигалку. Стелла извлекла  мокрую сигарету изо
рта.  Высунув длинно  язык, она  обвела нас восторженным  взглядом,  высекла
огонек и поднесла к языку. Пламя жгло ей язык,  лизало, а я смотрел-смотрел,
теряя чувство реальности.
     -- Эй! -- крикнул я.
     Она уже просто раскуривала сигарету, не пряча улыбки.
     -- Что это вы? -- говорил я, обвиняя и Стаса. -- Зачем?
     -- Полно,  Стелла. -- Он картинно пустил клок дыма. -- Нехорошо это все
как-то.
     --  А я мужиков крепче! -- поделилась она, скаля частые зубы. -- У меня
сила духа не женская! Я...
     Снизу  послышался  хлопок  дверью  и  грубый  шаг  вверх  по  лестнице.
Показался парень в синей  рубахе. "Здрасьте", --  пробормотал  он, глянув на
голую, как на пустое место, и потопал выше.
     --  Я еще не так могу! -- И Стелла, обиженно высунув язык, стряхнула на
него красный пепел.
     Тут  же   лицо  ее  подпрыгнуло.  Она  зашипела   от  боли  и   обильно
заплевалась...
     Стелла... Что это за явление -- Стелла?!
     Мы возвращались.  Стас смеялся всеми своими  зубами, он  взял еще пива,
пена  путалась  в зубах.  А  ведь  Стелла для  него  -- ОТРАДА.  Вершина его
патологии, ночной итог! К ней он  приезжает  на рассветный поклон.  Является
сюда, к царскому  ее ложу, после клубной ночи, пропахший алкоголем и духами,
-- и отсыпается или отдается ей в спертом воздухе спаленки.
     Девушку, конечно, жаль, больная. Но Стасика жаль намного больше. Вот уж
кто настоящий инвалид. Стелла -- разгадка его распада.
     Моросило и моросило. Навстречу выступила толпа тинейджеров. По-прежнему
река была в ряби. Сплошная рябь -- словно мыши перебирали вязкими  бугорками
спин...
     -- Родина-а-а! -- звал какой-то подросток.
     -- Пожалуйста, не умирай! -- взлетал девчоночий голос и обрывался общим
гоготом.

УТРО -- ГАНТЕЛИ -- ПРОБЕЖКА!!!
     Ненавижу позднее вставание.
     Для меня  поздно  проснуться -- очнуться раненным среди гниющих трупов.
Липкие  ресницы, слезящиеся глаза. Нету сил на  часы  взглянуть, только могу
задохнуться в зевке. Я хотел бы дальше забыться сном, но и сон  меня  уже не
признает, выталкивает на поверхность. Так,  разбитый, с размякшей головой, и
впутываюсь в новый день. Лежи, лежи, обреченный на бесславие...
     Начинается очередной лентяйский день. И длится обычная подлость. Я ведь
недавно  встал  и снова в изнеможении развалился  на  диване.  Два часа дня.
Праздность расплавляет меня, нагло мнет  мою мякоть.  Можно позвонить такому
же, как и я, безвольному Стасу, можно ванну принять и, лежа по горло в воде,
уныло  болтать  по  переносному  телефону. Мыльная пена  расходится,  кафель
голубеет, жеманный голос в трубке...
     Кто-то заорет возмущенно: везет тебе, живешь в свое удовольствие, а еще
жалуешься.  Не  только жалуюсь,  а  протестую.  И  ничего ты  не  понимаешь,
рабочий! Лень -- это проклятие. Если с чем и  сравнивать  лень, так с тяжким
трудом.
     А пробуждение после  ночной  попойки! Веки  разомкнутся, головная  боль
откликнется  тошнотой. И закипит  в  желудке, загрохочет  в  висках,  солнце
подмигнет сквозь шторы. От этого подмигивания я содрогнусь и хлыну с кровати
к  уборной,  оставив  шлейф  из  капелек  рвоты.  И  весь  день  меня  будет
выворачивать и будет плыть в глазах. Долой любое позднее пробуждение! Долой!
     Что  предлагаю я? Вообще-то я предлагаю жизнь здоровую и красивую. Если
уж поздно  вставать, то очень  поздно. Работать от заката  до  самого белого
дня.  А потом  сомкнуть глаза, чтобы разомкнуть их  уже  вечером. Прикольно.
Чуть  шатает,  приятная слабость в теле,  а на столе белеет стопка сделанных
бумаг.  Чертежей  и   схем  каких-нибудь...   Можно  выйти  прогуляться,   с
полуулыбкой  глядя  на  темные  очертания  мира.  Вернуться,  опять  лечь  и
рано-рано встать.
     Хорошо,  что вставать  в школу --  заставляли. Кутаешь тельце в  сны  и
простыни, но тащат тебя, вызволяют на волю...
     Счастливо  вспыхнуло мое  окно среди чужих  темных  провалов. На  улице
синяя мерзлота. Я только продрал глаза, и их жжет  электричество. У подъезда
под вороний  гвалт  скребет  лопата. Я умываюсь с полчаса, зависая  длинными
кистями под горячей водой. Из-за этого водянистого промедления и опаздываю в
школу.  Как  объяснить  доброй пожилой  учительнице, почему  я  опоздал?  Не
признаваться же: вода, греться люблю я, Александра Гавриловна...
     Отец подвозил меня, третьеклассника, к школе. Мы развернулись и рванули
по  Большому Каменному мосту. Нахохлился  морозный  Кремль, нестерпимо алые,
резали воздух звезды. Их еще не потушили. Я загляделся на мрачно пролетавшее
видение  Кремля. И на  эти  рубины!  Тут  же словно какое-то колкое  семечко
(таковы пузырьки шампанского) отлетело мне прямо в сердце, в мягкие невинные
почвы. Я содрогнулся и поежился. И  Кремль навсегда покорил меня. Время шло,
я  вырастал,  а  Кремль  все  слаще  распирал  мою  грудь. Особенно  весной,
дымчатыми вечерами,  гуляя  по центру города, я  неизбежно  выходил  на этот
душистый Кремль.
     Сердце  рвалось,  ночью  я  не  мог заснуть, мечтая  о чудесном завтра:
черная  "Волга", шофер в  кожанке.  Мы  въезжаем  в могучие ворота,  я делаю
несколько размашистых шагов к стеклянным дверям, пальто на мне распахнулось,
ветер понес снежный прах навстречу. Потом я сижу за документами, под картой.
Рядом  дымит  чай в подстаканнике, и светлеет  огромная Москва изо всех сил.
Какие струны тонко звенят! Свет прелестно струится, алые крики новорожденных
вспыхивают в ушах... Мгновение -- и колдовство развеялось. Москва уже зажила
привычно,  дымит, урчит,  шаркает. Окно  кремлевца  Шаргунова нежно прикрыто
занавеской.
     Лет в двенадцать я побывал на закрытой экскурсии. Группу водила бледная
и приторная,  в белой блузе старуха. Я  расхаживал по знаменитым позлащенным
залам.  В  покоях  царей,  где  затхлость  и  смуглость  и росписи  полевыми
цветами...  И всюду мне мерещился призрак Дракона. Незримый Дракон разлегся,
тяжело вздымая бока и сипя ноздрей. Я  бродил и  натыкался на него. Завернул
за угол -- наколол плечо на  желтый коготь,  еле освободился, кровоточа... В
мраморной Георгиевской зале -- ушиб колено о резное драконье крыло... Дракон
-- покровитель Кремля.
     А к восемнадцати годам сбылись нелепые мечты  и мне в Кремле предложили
работу. Прямо в Кремле! В неясной молодежной конторе. У них там куча денег и
кабинет.  У меня  ничего не получилось с  их  важной работой,  зато  я вволю
полюбовался на Кремль  и кремлевских работников. Я вошел в кабинет. Тревожно
тараторила  некая  хищная птичка. Над  бровью пуговица родинки.  Смекалистые
глазки и полированные ноготки. Зам ее был намного приятней. Мужик с  розовой
мясистой рожей и перебитым носом. В серых глазах поблескивала водка.  Он вел
беседу неторопливо, как будто перебирался через поваленные деревья.  Был там
и длинноволосый помощник, прикованный к компьютеру.  Такими  они  предстали,
эти аппаратчики. Но дались они мне...
     По-настоящему умилил меня их служка. Коренастый малый  с темным  пушком
над губой.  Парень-валенок.  Его  все кликали:  "Валя! Валя!" Он  отзывался:
"Аюшки?" Малиновые щеки, стриженные под горшок смоляные волосы. Вперевалочку
он  подошел  к столу, включил  самовар. Я бы  с  ним  подружился, вместе  бы
прислуживали, в лакейской бы спали на свежеструганых лавках. Но  я, конечно,
не сказал им: "А возьмите  меня самовар включать", мы обсуждали деловые темы
разного  там сотрудничества.  А сказал бы я просто: "В лакеи меня возьмете?"
--  думаю,  парень  меня  бы  возненавидел,  решил бы,  что  отбиваю у  него
работу...
     Как хорошо: проснувшись, еще сквозь слепые туманы  скатиться  на пол  и
жгуче отжаться. Или ворочать гантелями. Я всегда держу  улицу приоткрытой  в
разные сезоны. Зимой мороз  проникает ко  мне в жилище. Я подражаю живописцу
Репину.  Живописец   себя  холодил,  просыпался  под  обледеневшим  одеялом.
Выстуженные стены мне  нужны.  Бодро и  быстро  вскакиваешь поутру  в  таких
стенах.
     Мне приснилась кошка. Какой-то тропический климат, Боливия, быть может.
Военный режим.  Огромное  полотнище с усатой желтоглазой  мордой натянуто  в
зелени ветвей. И люди внизу, в гимнастерках, прогуливаются под этим рылом. А
на рассвете кошка залезла ко мне под  одеяло. Она  оказалась поэтесса, яркие
агрессивные  стихи. На  окраине сна мелькнул даже сборник кошкиных стихов. С
обложки  краснел рисунок солнца. И вот свои строки она  начала дико мяукать,
строки-признания мне в любви. Эгоистичная хищная влюбленность. Она  шипела и
мяукала, чтобы  я  женился  на ней. На кошке! Она прижалась, вся меховая,  и
когти жгуче впились мне в голый живот. Острая когтящая боль. Я проснулся  от
этой боли.
     Я  проснулся на полчаса раньше  будильника. Хотелось еще лежать, я было
замер тягуче, но сразу вскочил, перехитрив себя  самого. Край стекла, шторой
не  прикрытый, показывал белое небо.  Я отдернул штору. По  снегу размашисто
спешил  черный  путник.  Облако  провисло  между  домами,  дул ветер,  качал
деревья, и облако  дышало.  А справа продолжался мой дом, построенный в виде
полураскрытой   книги,   и   с   соседней   страницы,   с  балкона,  курила,
перевешиваясь, баба в малиновом халате... Я замахал гантелями.
     Через час,  мытый и сытый, ощущая приятную боль мышц, я съехал в лифте.
Я  уже немного опаздывал,  когда вышел из арки дома и попал  на  обледенелую
тропинку  вдоль парка. Я вспорхнул коленями и оторвался от земли. Я  скакал,
задыхаясь, веселясь, мимо скользили редкие прохожие. Я бежал в свой задорный
бой, сдирая дыхание о серый зимний воздух. Попади в меня сейчас снаряд, я бы
все  равно  достиг конца  этой  проклятой улицы,  отбросив  башку далеко  за
спиной... Я примчался, вспотевший, поправляя  серую шапку-ушанку. Неплохо. Я
варварски  улыбался в седых клочьях пара и не мог никак отдышаться. Я словно
все еще бежал. Зимние радости Сергея Ш.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0461 сек.