Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Шаргунов - Ура!

Скачать Сергей Шаргунов - Ура!


МОЙ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ГЕРОЙ
     Какое-то время  я был ко  всему  равнодушным. Только наркодилерша  меня
занимала. Все силы из меня высасывали мысли о ней.  Как я мог так жить? Ведь
имя "Алиса" -- гадко. Липкий клочок помидорины из горячего борща. Алиса... Я
спал тяжким  сном и прижимался  к клочку  помидорины,  и  клочок зацеловывал
сквозь сны.
     И вставал я поздно.
     Однажды меня разбудили панические звуки. Девчачьи  выкрики: "Гори-им!",
а  вместе  с ними -- чавканье и гарь. Я выглянул в окно. У самого  основания
дома, из подвала выбивался пухлый оранжевый  клок. Огонь  лизал ускользающие
окна  и балконы. Дым спешил ввысь, мимо  меня.  Пламя трещало, кидало ворохи
искр и кривые блики.
     Но  даже  сонный, я  ужаснулся  своему  поражению.  Опять  представился
красочный случай, и я опять мертв. Я пытался огненно затрепетать, просиять в
ажиотаже, испугаться, что пожар до меня достанет. Но хотел спать. Алиса меня
кинула, и  я был мертв. Предрассветные сугробы набухли у меня под глазами. И
весь  мир тоже отстранился. Лишь в самом  низу мироздания выбивалось  пламя.
Взрывались стекла среди грязных потоков дыма...
     Какая тоска.  Неуклюже  разворачиваясь на  льду,  прогромыхали пожарные
машины. Яркие карамельки шлемов,  кукольные прыжки пожарных.  С чего бы они,
как заводные, стали перекидывать одно и то же: "Давай! Давай!" Вместо мата у
них  этот  возглас.  Волочился  вялый  шланг, за  него ухватилось  несколько
рукавиц.
     "А  надо  ли  тушить?"  --  подумал  я.  И  на  мгновение мое  сомнение
передалось  пожарным.  Они замедлили,  растерянные.  Но  вот кто-то стряхнул
наваждение -- и снова понеслось:
     -- Леха!
     -- Андрюха!
     -- Давай!
     -- Давай!
     Ударила серая струя, и затрясся тот, который держался за шланг первым.
     Наутро  траурный дом.  На  растаявшем  от снега асфальте нагло блестели
обугленные кучи. Жильцы возбужденно сбились у подъезда.
     Прошло два года. Разлюбив Алису, я очевидно и резко переменился. Сам бы
тушить  дом выбежал.  Стал отвечать  на  сигналы реальности.  Вообще-то я  с
раннего детства  ощущал в себе  тягу к правильному. Имел внутри  стержень. Я
героически сжимался весь, каменел мышцами, кожа лица натягивалась, и он, мой
внутренний Шаргунов, проступал. Я -- это он. И я им впредь хочу быть!
     Я проникся  красотой положительного. Почувствовал  всю ущербность,  всю
неэстетичность и мелкую расчетливость распаденцев. Скукота с  ними!  Мало от
них радости.  Бери  от жизни все -- это не значит сколись и  скурись... Надо
волю свою  тормошить,  жизнь  превратить в  одно "ура!". Ура-мышцы. Ура-своя
судьба. Ура-талант.
     Я ищу ура-любви. Моя правильность  инстинктивна, как секс. Я  бы  смело
сравнил человека с членом.  Каков  смысл жизни? Что за глупый  вопрос. Лучше
спросите:  а  каков смысл  совокупления?  Понятно,  чем все закончится, член
сфонтанирует спермой, а человек  испустит дух. Боец красив, как возбужденный
фаллос. И поэтому главный смысл жизни -- в  гудящих соках жизни, в  подъеме.
Читатель, стань членом! Навязчивая мысль о том, что все бренно, -- это мысль
импотентов. Если в момент секса рефлексировать о том, что секс так или иначе
закончится,  --  у тебя  обвиснет. Ну и человек, если не продирается  сквозь
заросли жизни, -- он сдувшийся и скисший, словно орган у импотента.
     Таких  людей  много, увы.  Я  вообще думаю, секс большинству  не сильно
нужен.  Подергал бы  обыватель сам себя --  и все.  Какой там секс,  слишком
громоздко  и  неуклюже...  Трахаются  благодаря  пропаганде.  Но  это  умело
скрывают, из поколения в поколение эту беду замалчивают. Напряженно целуются
на эскалаторе  метро,  по парочке через каждые две  чернявые  ступеньки. Так
принято: поцелуй  на эскалаторе. И  секс тоже принят. К счастью!  К счастью,
общество  не позволяет людям совсем расслабиться, заставляет  развивать свои
инстинкты, и поэтому род людской продолжается.
     А по-настоящему секс нужен только единицам. И любовь посещает немногих.
Вот я, Шаргунов Сергей, рву сырые клочья жизни, алые жизни лепестки...
     Но  я не  противник  большинства. Общаясь  с  человеком  темным, больше
которого  знаю,  я всегда  ощущал не превосходство, а  стыд  и  не  мог  рта
раскрыть. Что бы я ни изрек, все было неправдой. И еще одного я стыдился  --
других совращать своей тоской. Если знакомый  парень вздыхал: "Все ужасно!",
я начинал ему  вымученно ухмыляться:  "Да  ты  че? Нормально  все". Лишь  бы
другие не вязли в грязных идеях! Лишь бы другие приняли жизнь.
     Моя  правда простая  и поверхностная. Семья  -- это  добро. И народ  --
добро.  Бытие,  оно  своим  овальным  пузом  навалилось.  И навязало  людям:
укрываться  стенами;  строить  государство;  собираться  в  семьи  и  давать
приплод. Огороды возделывать. Станками грохотать. Слава труду!
     А  что  анархисты  в  тухлых  косухах...  Чего  они   могут?   Напугать
престарелую, толстобоко  бредущую прохожую? Пукнут всем  скопом,  ну а  она,
ясно, напугается: "Ой, Господи!" Она нормальная.
     Люблю  нормальное.  Закат над  оледеневшим озером. Рукавицы.  Шерстяные
носки. Прозрачные сосульки.
     А  не  терплю еще  гуманитариев из задымленных подвалов-кафе. Ноют-ноют
мелодии. Несвежие волосы свисают в кружки пива. Впалые щеки. Волосы касаются
пены.  Они бы  хотели  круглосуточного хэша,  чтобы  совсем  отупеть, совсем
размякнуть  до состояния водорослей. И  хлебать  пиво,  нудно  обсуждая свою
"проклятую" литературу. Еще базарят про деньги. И хищно вздрагивают  на писк
мобильников. А деньги им на что? Чтоб забить больше гнилых косяков, и больше
пивной пены сглотнуть, и на десерт купить книжку давно сгнившего пидора Жана
Жене...
     -- Приходи в следующую субботу. -- Юноша  скалит жеребячьи зубы. -- Хэш
подвезут. Отличный хэш!
     На юноше глупая тряпочка. Травоядный...
     Ладно,  дуй свой  хэш,  вонючий, как горящая  палая листва.  Ну  а если
легализовать хэш? Как  же наш народ и юная  часть народа? Хэш убеляет мозги,
никакого просвета. Мозги --  как школьная  доска, закрашенная мелом. А у нас
меры-то  никто  не  знает.  Тинейджеры  от  хэша  зальются   хохотом  и  без
покусываний совести пойдут мочить всех  подряд!  Пройдет подросток, хихикая,
сплевывая и потрясая вырванным с мясом  скальпом... Чьим скальпом?  Да твоей
прокуренной гривой!
     Лучше умереть  -- отключиться сознанием  и сгнить в земле, -- чем гнить
заживо  и разную чушь гнать. Героям  же смерть  не страшна. За тело  свое не
тревожусь. Разъедание трупа червями -- это явление недолгое. Будет опрятный,
складный такой скелет. Плоть распадется, зазеленеют  кладбищенские растения.
Скелет  останется. Аристократично,  белая  кость. Даже сейчас, оценивая свои
речи  и жесты, я не забываю про свой скелет. Белый в  черных почвах.  Сверху
зеленый куст.
     Стеклянные двери метро в красной  и синей наклейках. Ближайшая красная:
"ВХОДА  НЕТ".  "ВХОД"  --  предлагает  синяя.  Кругом  пусто,  и  мне  бы не
задумываясь  толкнуть красную. Но я делаю лишний  шаг. К синей двери! Бездны
идеологии разверзаются. Упрямо я  толкаю синюю, ведь там  "ВХОД". Правильный
Шаргунов,   бодрость   сердца,   четкость   движений.  Миную  турникет   под
настороженным  оком  контролерши.  Жужжит отработанная карта.  Я  метнул эту
карту -- в черную урну, не на стальной турникет, как многие, а в специальную
урну... Придраться не к чему!
     Плохо быть плохим. Хорошо быть хорошим. Какие красочные  избитые фразы.
Мне  кажется, их слишком  часто повторяли  эти законы  жизни. Так часто, что
они,  нет,  не просто  истрепались,  с  них  уже  сорвана кожура,  рыдают  и
кровоточат.  Мокро  блестят! Юные  слова.  От  бесконечных  повторов  к  ним
вернулась  первозданная  свежесть.   ЧУВСТВО  ЛОКТЯ.   ИМЕТЬ   СТЕРЖЕНЬ.   Я
наслаждаюсь  их звучанием.  Слово ОТЗЫВЧИВОСТЬ всплескивает,  как  лужа  под
шинами авто... Отзывч-чивос-сть!
     Никуда  отзывчивость  не   убирается.  Автобусная  остановка.   Женщина
распласталась  на брусьях скамьи,  высматривая  что-то. Юбка задралась.  Сел
парень в кожанке, белесая шерстка волос.
     -- Я обмочилась...
     -- Чем обмочилась? -- сухо спросил он.
     -- Мочой. Вся.
     Она завозилась с пластмассовой бутылью, потом протянула парню:
     -- Ты не откроешь?
     Он безмятежно отвинтил крышку.
     -- Спасибо тебе, -- говорила женщина, она вливала бутыль в рот. -- Хоть
перед смертью наемся.
     Парень кивнул.
     "Чем наемся? -- думал я, тепло на них косясь. -- Что там за похлебка?"
     Я горд,  да,  горд  отзывчивостью  своей  натуры.  У  нас  целый  кусок
Фрунзенской набережной был отрезан для военных. Сразу  за моим сталинским со
шпилем домом  раскинулось Министерство обороны. Зимой я в белых вихрях гулял
возле министерства. Река через  набережную, замерзая, шла  волдырями. Метель
секла наотмашь солдата.
     --  Эй!  --  позвал он. --  Слышь, малый,  сгоняй  в магбазин. Шоколаду
купи...
     Рот его запекся желтенько по углам. Как будто куриная слепота расцвела.
Солдат-дежурный.
     -- Какого? -- Я растерянно запоминал.
     -- Да "Белочек" возьми штук пять...
     Я бросился со всех ног домой, выпросил у мамы денег и -- в магазин!
     Я скакал к солдату сквозь залпы снега.
     --  Ну?  --  кричал  он издали. Протянул  оледенелую рукавицу, выхватил
сласти. И отмороженными зубами впился в шоколад, роняя шелест упаковки.
     Моя  роль  была  исчерпана. Я от  него  удалялся, ветер  вонзал  в меня
любвеобильные снежинки...
     Пожалуй, надо еще про армию рассказать.
     Их  приводили  в  бетонную  котельную.  На свет из этой  серой  коробки
смотрело окошко, забранное решеткой. Внутри -- нестерпимо душно и сыро.  Они
были  стройбат.  Стройбат  -- звери в  армии, им  оружия  не  выдают, гласит
анекдот, и лопатами справятся... С ними  я, Маугли, с этими "зверями", завел
дружбу.  Песочница, где я игрался, была ровно  напротив.  Я перелезал ограду
двора и заходил. Голые тела подставлялись  под  самодельный -- поворачивался
ржавый  вентиль  --  душ,  пар  клубился, мат сплошной,  целая  орава мокрых
солдат, а  я  расхаживал  меж них. Их забрили ото всюду, с разных  советских
республик.  Были  желтые, коричневые, розовые.  Мне  улыбались.  Потом  они,
одевшись,  строились  перед  своей серой коробкой, и мы шагали под мякеньким
солнцем.
     Солдаты звали меня "командир", и я действительно командовал их маршем и
в такт помахивал  рукой. Я-то,  конечно, воспринимал  это всерьез. Не  знаю,
искренним ли было их нежное ко мне отношение. Они отправлялись рыть какие-то
траншеи. Я их оставлял и брел в песочницу.
     Да, свою тень на наш дом отбрасывало Минобороны, но  и  вблизи подъезда
No 2 дома был подвал,  ступени вели  вниз, там шили военную  форму. Дети, мы
забегали  и  видели  девушек,  согнувшихся над тканями  под стрекот  швейных
машинок.  Нас  гнали  негодующие  голоса.  А через  двор,  на  Комсомольском
проспекте, хмуро высились казармы... Там случались стрельбища, и таинственно
распространились   гильзы.   Лучшая   забава   детворы,  гильзы,  заполонили
песочницу,  путаясь среди  песка  и  песочных куличей.  Попадались  и боевые
патроны. Их я взрывал, роняя сверху булыжник и теряя слух  в миг сладостного
грома.
     С  солдатами  я виделся  опять  лишь  вечером.  Они  отдыхали, за  день
утомленные. В любом случае  я нес им пользу  -- конфеты нес, сыр, колбасу из
родительского  холодильника. Но не  покривлю против истины,  бутылку  водки,
которую они просили, я им из дома не вынес, побоялся.
     В один  из вечеров, когда они пили на моих глазах, я там и встретился с
дедовщиной. Вспотевшие,  прямо среди  этой средневековой котельной принялись
учить сослуживца.  Щуплый азиат  какой-то. Полагаю, дело не  в  том,  что он
нацмен, -- я  сказал, были  разные  оттенки их  мяса.  Но на  этого бедолагу
пришлись пинки, тычки, и вот обратились ко мне: "Дай ему затрещину, браток!"
Я  помню черный загнанный его взгляд. Но я не хотел отставать. "Провинился",
-- решил я. "Не  надо", -- произнес он ломано, но  тотчас был прерван чем-то
вроде: "Че вякаешь?"  Я  подошел  и под дружный гогот  шлепнул его по желтой
скуле. Ужасно.
     Пару раз  я  делил с ними их  трапезу. Выковыривал тушенку  из жестянки
одной вилкой.  Арбуз  ел. С детства я был приучен  к глупой брезгливости, но
здесь я был с ними плоть от плоти, слюна от слюны...
     Однажды  приехал,  урча,  грузовик, и  они  запрыгнули в кузов.  Все до
единого  махали мне, уезжая. Исчезли за поворотом.  Разве тот азиат только и
не махал. А так все. Моя армия. Я тоже им помахал.
     Больше  не  было  там  никаких  шаргуновцев.   Туда  вселились  кошачьи
семейства, и худая черная кошка юркала в решетчатое окно.

БЫТЬ МУЖИКОМ
     Мужик входит в вагон.  Запнулся  на железном пороге. И вдруг полетел  и
рухнул  с  размаху, ломая  человеческие заросли. На него враждебно шумят,  а
поезд  уже стучит по туннелю. Мужик стоит лицом к  дверям, крепкий, пузатый,
раздвинув ноги.  Он не  извиняется, ни на кого не смотрит, но словно сгорает
со стыда. Бледные раскосые брови  и  чванливая щеточка желтых усов. Взлипшая
рубаха. Из ворота плывет широкое красное лицо.  Губы  вспухли, как от удара.
Особенной обидой налилась нижняя. Горячее дыхание гуляет на этих губах.
     -- Ты еще на четвереньки встань и так ходи! -- прикрикнула бабешка.
     Ничего не ответив, он  еще больше  побагровел.  Ухмыляясь, зашевелились
пестрые пацаны, один из них как бы невзначай толкнул мужика под бок.
     -- Гондон! -- раздался приглушенный гогот.
     А мне послышалось "дракон", и я подумал: "Как метко!"
     Мужик не оборачивался, он весь раздулся. Он смотрел  прямо перед собой,
серые глаза сузились.
     -- Выходите? -- дунул ему кто-то в ухо.
     Он туго повел головой.
     -- На ходу не стой! -- взвизгнула прежняя бабешка.
     Мужик заурчал туманно... Но его вынесло толпой...
     Пламенная  гора, горя  щеками,  он вдавливался обратно,  когда дверь  с
резиновым чмоком  захлопнулась. И надо же,  как  назло, ему  прищемило кусок
спины вместе  с рубахой. Страх его охватил. Он вдруг  решил,  что в  черноте
туннеля этот кусок заденет какой-нибудь железкой и оторвет.
     -- Эй! --  надрывно  позвал он,  остекленив  глаза.  -- Нажмите кнопку!
Пущай откроют.
     Рыжая длинная девушка засмеялась.
     Дверь  приоткрылась сама  собой.  И, шумно выдохнув, он  утрамбовался в
народ. Его вжимали в  дверь,  давили на живот.  Ручейки пота  журчали  вдоль
круглого носа.
     Ехал уже полчаса. Несколько раз пришлось выйти, пропуская народ. За это
время  он  поменял  позицию  на  старую  --  лицом  к  двери. Туннель  давно
оборвался,  и  вокруг  поезда  растекалась открытая  солнечная местность.  В
вагоне полегчало, освободились места, но мужик не сел, а  все стоял, налитой
чугуном...
     "Русский цветок", -- думал я с тоской.
     Есть  своя  правота  за  хмурой мужицкой силой.  Мягкотелая  угроза.  Я
недавно  выругался на ментов.  Но  вдруг я зря... Менты  родные  наши,  наши
братья. С  нищеты  хамят и  пытают  и  обирают.  Любой  бы  так себя  повел,
обернувшись ментом. У меня пьянь ревет во дворе: "Слышь, я тебя загрызу... Я
к тебе, сука, ночью приду!" Мужик волочет мужика по двору  и орет: "Загрызу,
бля! Знаешь, что такое  грызть? Я тебя всего изгрызу!" И волочет по снегу...
И мент  в  кутузке тоже  так разойдется, что,  блин... Как вдарит,  так мрак
закипит!
     Но  мужик,   он  всегда  хозяин.  Сарай  запирает.  Рыбачит.  "Чтоб  не
последняя", -- опрокинул стопку.  Сквозь всю  жизнь держит  свой  стиль, как
атлант своды серого неба. Попробуй стиль мужицкий выдержать!  Дальнобойщики.
Охранники. Могильщики.
     Кладбище...  Тепло  во  мне  растекается  при  виде кладбища, где  есть
простор  растениям, а  летом насекомые густо сбегают по  березам. Могилки  в
однотипных  голубеньких оградах.  Пускай могилы поганят и переворачивают. Но
от  этого  кладбище  не  теряет  своего  приветного  вида.  Красная  звезда,
проржавелая. Каменный облупившийся  крест.  Я  всей  душою с кладбищем.  Над
кладбищем витает мужицкий дух.
     Я  представляю свое  погребение. Плачет природа,  лужа  на  дне могилы,
всхлипнул опущенный гроб. Поминки  с блинами и кутьей. Красные толстые лица.
Суетные  бабы,  блаженные  старухи.  Молодежь похихикивает.  И  налегают  на
огненную воду  задубелые  мужики!  Раньше  такая  картина  у  меня  вызывала
оторопь.  Я  раньше  предпочел  бы  пропасть без вести. Лучше  уж, думал  я,
пропасть и валяться в каком-нибудь городе Грозном и быть объеденным собаками
до морозных костей.
     Но сегодня я испытываю к кладбищу все большую симпатию. Лица на могилах
-- ни о чем не подозревающие, улыбчивые. И все  скрепляет невидимый мужик --
сторож  кладбища.  Похаживает  уверенно,  черные  сапоги,  голова в облаках.
Мужик-невидимка!
     Когда-то,  когда  меня  шатало,  я  ввалился  в  арку.  Заросший   двор
семиэтажки.  Дом нависал и мотался  веселыми  огнями. И вдруг краем глаза  я
ослеп.  Золотое окно! Окно  на первом этаже  отличалось от остальных.  Сияло
золотом сквозь штору. Я подпрыгнул, пьяно шипя, и звонко стукнул.  Занавеска
отдернулась.  В окне -- рыжий  детина. Он что-то пожевывал. Разобрал меня во
тьме и предупредил:
     -- Я ТЕБЯ УДАВЛЮ.
     И задернул шторку.
     Я?  ТЕБЯ?  УДАВЛЮ? Невероятно!  Меня  отбросило, поволокло...  Народное
действо меня увлекает. Могучее течение тащит меня по жизни.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0998 сек.