Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Шаргунов - Ура!

Скачать Сергей Шаргунов - Ура!


     Он поселился на краю деревни. Высланный. Польская фамилия, что-то вроде
Войцеховский. Охотник. Смущал народ.  Умел  лечить, заговаривать пулю.  Деду
моему текло двадцать два, грамотный  (подписался на "Правду"), ходил в форме
с кожаными ремнями, пересекающими грудь крестообразно.
     Выполняя приказ, Иван зашел за  колдуном. С пистолетиком,  спрятанным в
кобуру.  Молодцевато  скрипнул  сапогами  и резко  приказал: "Собирайся!"  И
глянул на смутьяна стеклянно-голубыми очами.
     -- Охотника повязать явился... Так-то, Шбергунов, --  зловеще прошамкал
щетинистый Войцеховский.
     -- Шаргунов,  --  механически поправил Иван,  а нутро его уже неприятно
трепетало, как у дичи.
     --  Ну,  здравия  желаю,  товарищ  Шергунов.  --  Ситуация  становилась
абсурдной, а колдун уже тянулся, уже здоровую розовую  кисть опутывал  своей
гадкой водорослью.
     И произошло  нечто неприятное. Иван шарахнулся  в сторону,  потому  как
широкий сверкающий поток воды несся прямо на него.
     --  Ты  что,  Шергунов,  с  ума сошел?  А?  Давай колись,  Шергунов! --
вкрадчиво заговорила тварь.
     -- Вода. Вода.  Водица, -- бормотал  мой  бедный дед  сухими  губами не
комиссара,  но  мальчика-слуги.  Завороженно озирал  лачугу, полную  вязкого
солнца.
     Колдун  бархатно рассмеялся  и  лукавым  польским движением  подтолкнул
рослого гостя: "Все, мне некогда". И Шаргунов, околдованный, пошел вон.
     С этой минуты Иван Иванович лишился дара речи и даже как бы  одеревенел
--  двигался, но не как живой, а как вырезанный  из дерева. Целых два часа с
половиной, запершись у  себя  в комнате, палил из  пистолета во  все  стены,
смертельно напугав жену.  Вечером  снова  явился к  Войцеховскому -- там, на
тухлом бесовском месте, смог говорить, но до чрезвычайности заикаясь.
     -- Слушай,  ты! -- сказал Шаргунов (нет смысла передавать в тексте  его
заикания). -- Ты меня не донимай, а я ужо тебя как-нибудь да отмажу.
     -- Точно-точно? -- спросил колдун.
     Шаргунов кивнул. Он мог отмазать и в самом деле отмазал поляка.
     В  ту же ночь  колдун собрал в  шаргуновском доме шаргуновскую родню  и
заставил  стар  и   млад   дрыгаться,   хором  повторяя  непонятные   слова,
расколдовывавшие  Ивана. "Вроде русские, но  как-то почти  стихами и  одно к
другому приставленные, что чудо", -- вспоминала бабушка.
     (Недавно я зашел  в развлекательное заведение "ТАНЦУЮТ ВСЕ". Туда ходят
подростки, ночью никого не было, все подростки разъехались. Я прошествовал в
зал танцев.  "Луна --  на-на-на-на!" -- орал  динамик,  метался прожектор. Я
забрался  на  круглый  подиум. Заплясал!  Как я  плясал! Упоенно... Один  на
подиуме. "Луна -- на-на-на-на!")
     На рассвете дьявольский скач закончился.
     --   Шергунов,  а  Шергунов!  --  капризно   обратился  диджей,   гибко
гримасничая.
     -- Да? Что? -- испуганно среагировал Иван, уже не заика.
     -- А давай дружить?
     --  Давай,  --  глухо   согласился  молодой  коммунист,  вслушиваясь  в
предрассветный лай собак и пение собачьих цепей.
     Дружба не получилась. Через неделю началась великая война.
     А  я про свою  дорогую  бабушку  Анну. Она, темная,  класс образования,
рассказывала  прелестным  образным  слогом.  Ясный  окающий  выговор  журчал
скользким льдом. Изъяснялась вольно:  "И че это  я в рыбе больше всего люблю
голову! Очи выем, мозг высосу..." Каждое  слово округлялось под  языком, как
мокрый  снежок в  ребячьей  рукавице: "Я смерть одну хочу! Заглянет она, а я
ее,  как с ложки,  сразу сглотну".  Я  ей  показал  фото Гитлера.  Она долго
изучала усатенького Адольфа и вдруг принялась  кромсать желтым ногтем. "Чего
ты  делаешь,  бабушка!",  а  она  приговаривала,  отдирая  жалкие  лоскутки:
"Гадина! Мужа мого убил..."
     В 1997-м, девяностолетняя, навестила нас в Москве. Здесь -- болезненное
сочетание слов -- СЛОМАЛА ШЕЙКУ БЕДРА. Я ее привязал к стулу белыми платками
и свез вниз на лифте. Она перебирала желваками под дряблой кожей. Мы поехали
на машине  через рекламную столицу. Мелькали огни по  деревенскому  древнему
лику. Приехали на дачу, и там бабушка прожила еще три года.
     Я бывал  наездами на даче. Первым  делом  заглядывал к  родной старухе.
Скуластая, с волчьими глазами.
     А тридцатого декабря 2000-го я шлялся  по темени с местными. Вернулся в
дом, а Анна не спала.
     -- Тебя дожидаюсь, Серега! Сережка ты моя золотая...
     Попросила вина, я поднес ей.
     -- У-ух! Больно сладко. На, допивай!
     Я допил рюмашку.
     -- Ты, Серега, придвинь стулья к постели-то. Я ночью ниче не соображаю,
разметаюсь вся...
     Я придвинул, и над придвинутыми  креслами мы  обменялись рукопожатиями.
Бабушка трясла мою руку, обхватив двумя, костистыми:
     -- До свидания! До свидания, товарищ дорогой!
     А  наутро,  когда  я  стал  ее будить и поднял,  она  забила рукой, как
крылом. И глаза ее закатились, мычание сорвалось изо рта. Страшно стрекотала
вверх рука.
     Через двое суток она умерла. Веки прикрыты, я наклонился, в сером глазу
отражался дневной  свет. Поцеловал холодненькую  щеку. Подержал  бабушку  за
кисть, прозрачная кость, желтая дымка кожи.
     Утром мы с соседом тащили гроб, ноги увязали в снегу. Мы тяжело дышали.
Из ворот напротив насмешливо  следили за нами ребятишки. Автобус дернулся --
и тут, глядя на прокопченные фигуры крыш, думая о петухах, и курах, и козлах
бородатых, я и всхлипнул. Ну  а больше не  слезинки. Автобус трясло, по полу
ворочался лакированный гроб.
     Что сказать про отпевание... Оно, как перезрелая слива,  заполняет храм
изнутри  и давит. Пришел черед кладбища, где прощально открыли  гроб. Гордая
Анна  Алексеевна.  Сухая  морозная  поземка  неслась,  свечи  горели,  цветы
благоухали. Гроб  заколотили и опустили. Мерзло стучала земля. Какой высокий
звук! Словно небесный гром...
     А меня  замучила тоска, читатель,  припадки тоски. Черная-черная тоска.
Черный  инфернальный  рот  приник к левому соску  и  засасывает  мое  нелепо
булькающее сердце. Я выглянул в окно. И  такая тоска охватила сердце.  И тут
это со мной  приключилось. Грубые комья в горле.  Я  пытался вздохнуть, вкус
земли во рту, ноздри щекотал земляной запах. Кладбищенская глина... Я крутил
головой у окна.
     Хороши существа, не подозревающие о смерти. Прекрасны дети.  Девочки  с
прыгалками.  Девочки, взлетающие на качелях. Жрущие  моченые яблоки девочки.
Хорош мальчик Сережа,  плюнувший. Некоему  юмористу я в детстве... Он начал:
"Какой красивый ма-альчик!" А я ему плюнул в бородато-смуглое лицо.
     И я обращаюсь к потомкам. Вас нет еще.  Вы не  зачаты еще блондинистой,
красной изнутри мамкой Леной.  Орите, ребята, кидайтесь камнями  и стреляйте
метко. Всею жизнью своей громыхните: "Ура!"
     Не слышу.
     Громче!
     ...а-а-а!!!

ЕДА
     Я хочу вновь увидеть  мир надежным и ясным --  закрыть глаза, протереть
глаза, вернуть детское чувственное  восприятие жизни. Я  вышел  за  ворота и
замер. Гниет под ногой лист, бритвенно блестит за черненькими кустами рельс.
Мчится  зверь поезда. Гудок  так  близко-резок,  как вкус рябинины, оранжево
лопнувшей во рту. В пролетающем поезде  есть  что-то  трагическое. Как будто
вагоны  проносят  твоих покойных  знакомых.  Звучат в голове стихи нигде  не
печатавшихся   поэтов,  которые   декламировал  мой   крестный  Красовицкий:
"Молодость проходит  электричками  -- восемнадцать, девятнадцать, двадцать!"
-- и еще другие: "Вам здесь сходить? А мне гораздо  раньше... -- сказал он и
сошел с ума".
     Дохлая  крыса  лежит в  профиль на  земле. Вялое  ушко,  ветер  шевелит
кончиком хвоста. Ты дохлая, а я живой! Я перешагну. Я через эту крысу ощутил
полноту жизни.
     Бывало, люди  крыс  и ворон  жрали и  друг  друга...  От  голода.  Одна
старушка  с  тонко  прочерченным лицом  рассказывала,  что  в  ленинградскую
блокаду "я просто  металась  от голода! И  тут заметила в углу паутину. -- И
она  балетно повела рукой.  -- Я ее сняла, и с таким удовольствием  съела, и
изумительно подкрепилась!" Жратва -- важное дело! Марш челюстей и  насыщение
надо прославлять.  А голод надо ругать, голод  уродует, сводит с  ума. Ну  и
модная жвачка бессмысленна. Чавканье пустотой.  Жуют не прекращая,  без пауз
мои сверстники резину. Сплевывают. Асфальт весь в белых присохших плевках.
     А настоящая еда одухотворена. По-разному можно есть. Заблестеть  губами
и трескать  за  обе щеки.  Деликатно вкушать. Быстрое одинокое  насыщение...
Стыдливое прилюдное проглатывание...  Степенный  семейный  обед...  Еда  как
принуждение, детские ложки манной каши.
     Приезжаешь из города  усталый, еле дотаскиваешься до лесу, а  там  силы
все  прибавляются и  прибавляются.  Родина -- это грибы  и ягоды.  Ходить по
грибы,  по ягоды, по орехи -- сил набираться.  Найти гриб  -- одно из первых
чудес детства. Ощущение нереальности, когда ты его сорвал. Держишь за ножку,
и нарастает гул атомного взрыва.
     За  границей под душным  целлофаном стерильные шампиньоны.  А в  России
живая ширь грибов. Пенек с  опятами  -- целый домик  с  веснушчатыми детьми!
"Скользкие,  как цыганские дети", -- говорила одна девочка, промывая золотые
маслята.   Или  хрупкие   нежные  сыроежки,  точно  цветы  в  семье  грибов:
зеленоватые,  лимонные,  сиреневые,  красные.  Лисичка   похожа  на  зародыш
лисенка...  Подосиновик,  подберезовик  --  добры  молодцы,  приближенные  к
белому, его гвардейцы.  Белый --  царь грибов.  Гриб-удача,  настоящий приз!
Понюхаешь -- дух захватывает, весь лес вобрал он в себя.
     Иные   грибы   на  расстоянии  излучают   яд.  На  колышущихся   ножках
желтовато-зеленая  отрава  предупреждает  о  близости  бабы-яги.   Узорчатые
расписные теремки. Зловредные черные зонтики. Бледная, как смерть, поганка.
     Драгоценные огоньки ягод! Рвать малину,  царапаясь. Бруснику,  чернику,
костянику... В детстве я звонко вызывал: "Земляничка, земляничка, покажи мне
свое  личико!" А грибник рядом шутил:  "Она тебе  свое личико не  кажет, она
моего,  старого, пугается". Набиваю ягодами рот, и  как мне  вкусно, как мне
сладко...
     А белая рассыпчатая картошка  с солениями, с квашеной капустой, политая
подсолнечным, с Украины, маслом... Такого нигде нет! Хорошо копать картошку.
Надавить на  лопату, поддеть,  и куст у меня  в руке, и болтаются дурашливые
бубенцы картофелин. С отрадой отряхиваю от земли плод.
     Суп. Второе. Третье. Не поел первого -- как будто и  не ел, без первого
обед  не настоящий.  Я  скандирую:  "Щи! Борщ!  Уха!"  И  иностранное слово:
"Бульон!" -- подхватит мой батальон...
     Рыбу  люблю,  но  не  вареной.   Хладнокровная,  полная  речных  бликов
подводных, у нее суть  водянистая, а сама она с чешуей, жиром -- серо-белая.
Заумная тварь со сложными костями. Вываренная, приобретает особую заумь.
     Сало -- сила! С черным хлебом.  Хлеб люблю черный,  с водой, с луком, с
солью.  В  детстве  я  буквально воспринимал  выражение "хлеб  с солью", оно
звучало  для  меня заманчиво. Я фантазировал, как  освободителем  въезжаю  в
город и мне преподносят хлеб с солью.  И я лакомлюсь этой достойной наградой
за мои победы.
     У моей  невесты  фамилия мясиста!  Я нормально воспринимаю сырое  мясо,
огромные красные цветы мяса, еще насыщенные жизнью. Розовый пар. Свежее мясо
--  как море на закате.  И  такое  скоротечное, прямо  на  глазах темнеющее.
Сумерки мяса. Надо готовить, не дожидаясь мясных сумерек.
     Обычно, поев, говорят: "Спасибо", так и в столовой можно  сказать, а  в
"Макдоналдсе" придет в голову "спасибо"  сказать? Не противно тут?  А что-то
очень  никак, точно под наркозом. Меткие жесты персонала, твердыни столиков,
белые  стулья, ввинченные намертво в блестящий кафель.  День  за днем длится
операция. Высасываю кока-колу,  заманчивая  жижа, стеклышки  льда  стучат по
зубам. Сколь  ни пей --  жажду не утолишь, лишь  во  рту все жестче вяжет, и
странный  ком  вспухает в горле. Картофель-фри, сальные желтенькие нетопыри.
Кусаю гамбургер.  Под гнетом  пухлого  теста  --  мясо, как жеваная  газета.
Подвкуснено кетчупом. Ну, вроде наелся.
     Еще равнодушен к шоколаду, ко  всяким искусственным сластям. Само слово
"сластена" отзывается глухой темной неприязнью. Фу, сладкие слюни тягучие...
И торты, эти пышные  хоромы  с  кремовыми лабиринтами,  не  приемлю. Кусочек
отрежу, не  больше. Съесть целый торт  -- все  равно,  что быть  придушенным
подушкой.
     Мне  говорят: литература, литература... Крик "ура!"  -- это, я понимаю,
искусство. Надо  же было такой звук издать!  Когда  я думаю об "ура!", перед
глазами вспыхивает широкое поле, заваленное трупами азиатов, стрелы, обломки
копий.  Вонь.  И  заря  алеет.  И над  полем  невыносимый  беззвучный  крик.
Запределен  мертвый человек  -- мясо, мозги, кость!  Выплеснулась  человечья
кровь -- и меня ответно выворачивает ужасом.
     Но ведь  пили вина из  черепов  врагов. Пировали среди  трупов. Сам пир
отражал недавний бой. И жар, и лязг, и  кипение! Зверство! Мясо  дымилось...
Текли красные струи вин...

ПРИКИД
     В  электричке на  скамьях  жмутся  прокопченные  тела,  такие  же  тела
нависают. Разносчики протискиваются, вертя товаром.  Прекрасна разносчица --
из вагона в вагон, изжелта-сухая, ситцевое  бежевое  платье в мелкий зеленый
цветочек... ПЛАТЬЕ!
     Вон -- скромный пенсионер, как гриб сыроежка, под мятым КЕПИ. Расселась
баба, лицо в крупных ползающих каплях пота, тележка  охвачена ногами.  КОФТА
черная, в огненных блестках. Мужичок, солнечная копоть костистой рожи. Ворот
желтой РУБАХИ расстегнут... Затравленное лицо малолетки, будто косой плевок.
Алая ТИ-ШОТКА с белым английским слоганом.
     Катится народный  ком сквозь родную  природу. Что-то необычное в каждом
новом холмике,  кустарнике. Кажется,  за  окном из-за осины выскочит  давний
знакомый -- гадкая городская особь -- и помашет ладошкой.
     Угроза из зелени. Могут камнем убить. (Чуть не убили недавно. Мальчишка
кинул, я пригнулся, и с пылким звоном взорвалось окно. Я распрямился, ссыпая
с себя  стекла. В брешь врывался шум. Мне рассекло бровь, и кровь  я смахнул
кулаком. Ко мне кто-то бросился, я улыбался, с красной царапиной, остекленев
глазами.  Нет,  нет,  все нормально.)  Пролетающая зелень  сладко посасывает
глаза. И взвинченность,  и сонливость.  Наверно, так же странно  на войне на
простреливаемой местности.
     А за спиной разговоры.
     -- Ни во что я такое  не верю!  А  что у меня к  соседке огненный  змей
летал, это я своими глазами видала. Мы потом ее сыновей называли "змееныши".
Крепкие выросли парни. Один в армии, другой -- на флоте...
     Как  бы порыв ветра пролетает по вагону, расширяет зрачки,  встряхивает
листья лиц. Из тамбура долетают сварливые грозовые раскаты:
     -- Быстро, мужики! Вы че, в армии не служили?
     И  появилась! Бледно-зеленый ПИДЖАК,  безжалостно лиловая  ЮБКА.  Гроза
зевает, губа  подрагивает. Усики в элементах краски. А  я решил разыграть из
себя жертвочку. Судорожно роюсь по карманам. Похоть набухает во взоре грозы.
Протягиваю  билетик! Безмолвно  охает.  Опомнилась,  придирчиво разглядывает
билет. Да, тот самый.  Гроза поправляет лиловую юбку. "Следующий. Так, у вас
что?"
     Люблю  людей  в униформе, особенно женщин!  Они  наиболее  сексуальные.
Человек  в форме все равно что голый. В форме -- значит, без одежды.  Гордая
нагота.  Униформа  сексуальна.  Меня  возбуждают   контролерши,  стюардессы,
военные бабы...
     ...Алиса! Той ночью  цепочка крестика оплела  лямку майки. Я  сорвал  с
себя  то и  другое. Холодное  утро проникало  сквозь стекла.  Алиса, сидя  с
ногами на кровати, склонялась над  белой тканью  и  упорно пыталась вытащить
крестильный  крестик.  Не сумев  ничего,  махнула  рукой. Я  разорвал  майку
пополам и извлек крест. "Оставьте маечку. Я ее выброшу! -- сказала Алиса. --
Или пришлю  вашему папе по почте". С  этих пор  я перестал  носить майки под
одеждой.   Мы   шли  через  парк  к  метро   "Речной  вокзал".  Продолжались
ненормальные  холода  начала мая  и  наши страсти.  Алиса  всегда причудливо
одевалась.  На  нее оборачивались. Я поначалу  чувствовал себя неловко с ней
рядом, в своем балахоне она была как траурный парусник.  Но потом влюбился и
за парусник хватался объятиями утопающего...
     Я  сам запестрел кислотным прикидом. Расстался с Алисой  --  и сделался
модником.  Выпуклые  ботинки,   черные,   с  бензиновыми  пятнами.  Тяжелые,
неподъемные. Я двигал оледеневшей улицей,  и громыхали  мои  колодки. Гулкий
тоскливый  звук.  Но природа  мне мстила. Лед выныривал  из-под подошв, ноги
расходились... А летом ноги  задыхались. Потели и грустили.  У нас  в стране
установилась  мракобесная мода. Молодой  человек сквозь  все сезоны  ходит в
одной и той же обуви. И  в пекло, и  в  лютые морозы мы носим одних и тех же
уродцев... Терпим муки моды!
     Нет, зимой хороши -- нормальные на меху крепыши ботинки. А еще лучше --
сапоги  до  икр,  блестят,  поскрипывают.  Или валенки -- серые,  мордастые.
Приятно их  обметать метелочкой. Хороши  босоножки летом  на босу  ногу. И в
дожде прикольно в босоножках прошлепать, убегаю, хлюпая пятками.
     Читатель, я весь свой гардероб пересмотрел. Отстой один! Винная кофта с
вырезом,  белые  штаны-шаровары. Я  отказываюсь от  отстоя  --  от  кофточек
пестрых,  от всяких обтягивающих штанишек. Сто карманов на  штанах.  Все это
ядовито. А я  чувствую, что одежда должна переливаться  в природу. Одежда  и
природа. Камуфляж своего рода. Но  не  грубо надо сливаться  с  природой,  а
проникновенно.
     Кстати о камуфляже. Камуфляжный мужик ломом  долбит  лед, ледяные искры
летят, а сверху капает на зеленую спину, темнеет мокрое пятно на спине. А на
козырьке подъезда чирикает воробей, и весна зарождается в небе...
     Мое синее пальто  -- чтобы вышагивать железно и с достоинством. Светлый
плащ с поясом -- мелькать по городу маниакально деловитым.
     Студенческие безрукавки, свитера. Для долгих зимних учеб.
     Летом -- рубаха! В  рубахе лучше всего,  не в жирной футболке с вонючей
картинкой. Вообще предпочитаю  вещи однотонные. Легкая рубаха, черные тонкие
штаны. И пора бы реабилитировать костюм. И галстук тоже!
     А у  реальности -- свой прикид. Облик города -- это  его  одежды. Центр
Москвы, взгляд звякает о  рекламу. Стеклянно-рекламные буквы над  гостиницей
"Москва".  Вечером их зажгут, ядовито-зеленые. Сбить бы их! Насморк и уныние
они  вызывают. Сыро. Одинокая баба на лавке развернула  газету, рванулась  к
газете и в нее высморкалась.
     Я иду, гляжу вбок -- башни Кремля, вьется  Вечный огонь. А впереди меня
все  противное,  глаз   мельчает  от  глупостей  Манежа.  Уродских  зверушек
повыламывать!  Расставить  красивые  человеческие  тела.  Взять  из  истории
реальных  героев  и  вылепить.  Сразу   Манеж  преобразится.  Был  Манеж  --
расхлябанный, площадь для пивка... А тут облагородится.
     Я  лечу мимо мраморных перил.  Перевешиваюсь. Радужное  дно. Фиолетовые
ломтики кафеля. Дно  будет  другим. Шершаво-красным.  Летом зажурчит красная
речка. Все засмотрятся, зашепчутся, горьковатую гордость испытают.
     Спускаюсь.  Внизу курит  юноша.  Иду  медленно,  спокойно, ступенька...
ступенька выскользнула, и... я в грязи. "Блин", -- говорю, поднявшись. Юноша
равнодушно курит. Прохожу его, свидетеля. Кулаки мои, грязные, сжаты. Это  у
меня ботинки такие скользкие. Сменю ботинки.
     Серый маршал Жуков  на  сером коне.  Ладонь у  маршала  вспорхнула, как
голубка. Женственно...  Надо бы  кисть  Жукову  оторвать  и  заменить  новой
кистью. Сжать ему руку в кулак. А дальше -- мой главный враг. Медная лепешка
при  входе на Красную  площадь. Вмонтирован в брусчатку этот знак  "нулевого
километра".  Туристы  хихикают,  норовят  вляпаться.  Щелкают  фотоаппараты.
"Соскоблить лепешку!" -- мысленно приказываю, и я уже на площади.
     А  на площади солнце светит сквозь туман...  Слепну.  Невнятные, сильно
светлые очертания. Тонет моя жизнь. Трехцветный флаг мерещится вдруг черным.

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
     Я родился в семье священника, был воспитан крайне религиозно. Родился в
позднем совке, при этом в семье священника, прикинь!
     Тесно  от народа. Все  необычно. "Вон папа!" -- поставила меня мать  на
деревянную табуретку. В широком  красном облачении  отец расхаживает, кадя в
разные стороны. Я  огоньком свечи вожу по его фигурке. Он убыстряется, резко
и  яростно, и  я, увлеченный,  преследую его.  Я восторженно  взбешен, туман
застит  глаза,  теплый  воздух облепил  лицо.  Моя свеча мотается и  гаснет,
рассыпавшись дымком.  Снизу  меня  дергает старуха: "А ну  не  балуй! Ты где
находишься!" Напуганный  ее шепотом,  я замираю на табурете.  Мать ничего не
говорит, она смотрит вперед.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0988 сек.