Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Шаргунов - Ура!

Скачать Сергей Шаргунов - Ура!


     С началом  весны у  тети  начиналась аллергия  на цветочную пыльцу. Она
напяливала синие очки, нервная, непрестанно сморкаясь.
     -- Мне кажется, кто-то на меня колдует, -- сказала она раз за обедом.
     -- Как это? -- вздрогнул я.
     -- Ну, я же не знаю, у кого где  моя  фотография.  Может,  нос  на  ней
царапают.
     И она звонко чихнула.
     Рассказанное впечатлило меня. В тот же вечер я украл с отцовского стола
черно-белую  фотографию Злотников, его духовных чад, молодоженов, они  часто
бывали в гостях, и  тайком выколол им глаза. Два безглазых лица -- с усиками
и продолговатое женское -- я выкинул в мусоропровод. Теперь мне не терпелось
узнать, ослепнут  ли  они. Но  Злотники  все так  же  ходили  к  нам: он,  с
волосатыми  пальцами, и  застенчивая она, подолгу исповедовались  папе, пили
чай... Нет, ничего не поменялось.
     С детства меня  окружали всякие  благочестивые  няньки.  Одна из них --
Наташа. "Проводим батюшку", -- хрупким голоском предложила. Отсветы фонарей.
Снег скрипел под ногами.  "Нам нужно поговорить, отойди", -- молвила Наташа.
Послушно я побрел от них в стороне. Я поднял  длинную ветку и теперь волочил
ее по  снегу. Наташа что-то увлеченно рассказывала, отец раздраженно  кивал.
Мы вышли на Комсомольский проспект, и тут папа меня подозвал:
     -- Сережа!
     Я приблизился, мы пошли рядом.
     -- Это правда, ты говорил против Бога?
     Я испугался.
     -- Не... Почему?
     -- Все ты говорил! -- подала  срывающийся голос служанка. -- Ты уж будь
честен!
     Отец шел ко мне в профиль, заиндевел его ус. Ус шевелился и дергался.
     -- Христос пролил  Свою кровь... Предаешь Христа... Да, Сережа, ты меня
разочаровал. Не думал я, что ты такой дурак.
     Мы уже стояли у метро.
     -- Ты меня, конечно, подкосил...
     И папа выдохнул облако пара. Повернулся и  пошел трагично в метро, чуть
покачиваясь под тяжестью серого тулупа.
     -- Предательница! -- злобно шепнул я, сорвался с места и побежал.
     -- Сережа! Подожди! -- кричала она.
     Я пересек полыхающий проспект наперерез потокам  машин  и исчез во тьме
дворов.
     Потом  я  долго гулял. Несколько темно-морозных  часов  по  Фрунзенской
набережной.  Блестела  замерзшая река в  разводах огней,  я  останавливался,
смотрел, смотрел, и слезы наворачивались мне на глаза. Суки...
     Еще одна  была у меня  няня,  пожилая Таисия  Степановна. Смуглявая,  с
кротким  взором.  "Петушок", -- звал я ее за  хохолок волос. Она перестала у
нас появляться, заболела раком. А потом мне  говорят: ее сегодня привезут из
больницы.
     -- Порадуй ее, нарисуй иконку, -- попросила мама.
     Последний момент, звонок в дверь, шум в прихожей, а я у  себя, подложив
твердый подоконник, рисую на листе.  Желтым и коричневым  карандашами  рисую
икону распятия. Три неуклюжих  креста, огромный  желтый нимб, шляпы гвоздей.
Шум перемещается в соседнюю комнату. Зовут, вбегаю...
     На  диване,  откинувшись на  подушку, полулежит мой петушок.  Иссохшая,
седые волосы  рассыпались по плечам.  В  комнате зашторено, отец готовится к
молитве и уже зажег лампаду.
     -- Здравствуйте! Я вам икону нарисовал!
     Все смотрят  мой  рисунок. Все  рады. Особенно рада дочь  больной,  моя
крестная Лена, она меня крепко целует. Петушок тихо улыбается.
     -- Сережа хороший мальчик... -- говорит она.
     Она долго тянет руку,  хочет перекреститься и  никак  не  может. Падает
бессильно рука.  Подоспевает  дочь, поднимает  матери  руку, тащит эту  руку
вверх.
     Потом начали молебен о здравии. Тогда-то Таисия и улучила момент, чтобы
попрощаться:
     -- Ты, Сереженька, на дачу уедешь, а я вот умру...
     Я почувствовал себя неловко и молчал сконфуженно, в страхе, как  бы кто
ее не услышал.
     Через месяц на даче ко мне  заглянул отец и сообщил: "Таисия Степановна
умерла". Я играл машинкой на рыжем деревянном  полу и испуганно кивнул. Отец
вышел. Я  замер,  все  замерло.  У  меня не было  мыслей,  но была  огромная
стеклянная мысль, и  я  ею задумался.  Из прострации  меня  вывел  паук.  Он
быстро-быстро  пересекал  деревянный  пол   наискосок.   Я  прихлопнул   его
шлепанцем. Мокрый след. Зелень вяло шевелилась в открытом окне.
     Есть в  Православии  нечто, берущее за душу. Стиль одновременно  юный и
древний.  То же  самое  у красных было.  Белоруссия.  Желтоглазый  комиссар,
грязная тужурка. Штаб в подпалинах и выбоинах. Глина двора в следах  подошв.
А  это  сельский настоятель  наших дней  спешит  к храму,  размашисто крестя
старух.  Церковь его  восстанавливается, кирпичи  торчат. Скрипучие сапоги у
обоих. И  у комиссара,  и  у батюшки  голоса  похожи -- истовые, обветренные
голоса... И,  может быть, оба едят  творог,  густо посыпая  солью (творог  с
солью -- так белорусы едят).
     В революционные годы собрали группу духовенства.
     -- Ну! Бог есть? -- орал визгливо парень. -- Кто первый?
     -- Есть, -- кивнул один. Свист пули в голову, рухнуло тело.
     -- Дальше-е!..
     И расстрелял всех.  Какой драматизм в  этой истории,  кровавое  решение
всех вопросов.  Жать на курок, в отчаянии  подтверждая  для себя: нет,  нету
Бога! Оба  мученики,  и расстрельщик со  своим  криком, и  поп, ему под ноги
свалившийся.  Никто  не задумывается о  МУЖЕСТВЕ тех простых парней, которые
взрывали храмы, рвали окладистые бороды, плевали на  иконы. Каково  убивать,
убивая надежду в себе!
     Что  я думаю  про религию? Меня воротит от заплаканных,  от кликуш,  от
потусторонних  проповедников.  Они выцеживают все  соки из жизни, из  глины,
травы и снега.
     А  обожаю  я суровую  мистику жизни!  Человек,  да,  смертен, за гробом
пусто,  нет ничего, но почему  не быть  в  жизни  чудесам? Одно  другого  не
исключает!  Я люблю совпадения, птиц, трагично влетающих  в окна. Обычно мне
встречается  череда смертей.  Если умер один  знакомый,  жди,  что последует
другой-третий. Смерть наслаивается на смерть,  притупляя первый ужас. Я даже
подозреваю, что это играет старуха  с косой. Может, и есть такая, кто знает.
Обходит нас с косой, хихикая под нос. Взмах -- и все...
     Жизнь, как грубый сапог, в солнце, в сырой глине. Жизнь дана целиком, с
самого рождения. Отсюда возможность заглянуть вперед, узнать будущее. И суть
народной мистики в том, что народ не выходит  за пределы жизни,  не вылезает
из  сапога. Внутри  сапога  --  лучшая поэзия.  Я всегда  ощущал,  что между
рифмами  есть  особое  тайное  кровное   родство.  И  животный  опыт  народа
декламирует то же: "Снится мальчик -- будешь  маяться, девочка -- диво, шуба
-- к шуму, лошадь -- ложь, корова -- к реву"...
     Дом No 30 на даче, липко-желтый, словно измазанный в одуванчиках. Живут
двое Поклоновых, Ольга и ее дочь Лидия, разведенно-бездетная. Хозяин Василий
Поклонов  умер  полтора года назад от  инсульта, и  следом  пышное  -- козы,
курятня -- хозяйство  пустили под нож.  Сохранили  только корову.  Но и  она
захворала, перестала давать молоко. Покоилась в сумраке сарая, грозно икая и
вздрагивая опавшими боками.
     Посоветовали   съездить  к  знахарке  Дусе.  Та  доживает  свой  век  в
нескольких остановках железной дороги, в Хотькове. Мать и дочь снарядились в
путь  и вот  уже  сидели  на Дусиной  кухне. Она  выслушала все внимательно,
перебирая сухими пальцами. Выдала:
     -- Белое и черное! Тут, деточки,  белое и черное виновато. Надо белое и
черное из сарая вам убрать, тогда и поправится буренка.
     -- Как это? -- спросила Лида, грудастая, склонная к полноте.
     --  Черное и белое! --  громко повторила Ольга. -- Черное и белое! -- И
вдруг, заплакав, поклонилась в пояс.
     -- Ну что ты, мам! -- дернула ее за рукав дочь.
     Они пришли  домой и  первым  делом  отправились  в  сарай,  учинив  там
дотошный обыск. Сарай  был безрадостно  устлан сеном  и навозом, гулко охала
корова.  Ни  черного,  ни  белого,  лишь  навоз да сено. На  следующее  утро
Поклонова-младшая убыла на работу. Она почтальон, на велосипеде  развозит по
поселку почту. Вернувшись вечером, узнала новость.
     -- А буренка встала! -- говорила мать, вовсю улыбаясь. -- Я черное ведь
нашла.
     -- Да ты че!
     --  А  я все вспоминала -- и вспомнила! Покойник-то наш пинджак  черный
оставил.  Так  я дыру в  крыше еще прошлой  осенью  пинджаком этим заткнула.
Дожди шли, я и заткнула. Теперь вытащила.
     Весь следующий день Поклонова-почтальон снова разъезжала по  поселку со
своей почтой. Вечером ее встретила банка парного молока.
     --  Как  кто  меня надоумил! -- ликующе  говорила мать. --  Раньше ведь
цыплята  там  из  блюдца  клевали. Я палкой  пошевелила,  смотрю --  белеет.
Блюдце! Выходит, втоптали мы его случайно, оно и увязло.
     Читатель, какая магия в природе!
     Родная природа меня окружила, и  никуда от  нее не  деться.  Я  весь  в
природе погряз с удовольствием.
     Мороз люблю. В мизерной мелочи дел, от звонков телефона -- одно у  меня
спасение.  Открыть окно и выпростать голову в стужу. Свежим  обручем схватит
голову.  Раздув  ноздри, впускаю в себя просторы. Ветер во мне  гудит, как в
проводе. Освоюсь  и слышу: озадаченно поскрипывает шажок прохожего и  где-то
заискивает плачами младенец...

НАД ТРУПАМИ РОВЕСНИКОВ
     Что за человек ритмично дышит мне в затылок? Кто он, выпущенный на волю
жизни?  Я  оборачиваюсь  к  нему,  он ступает по  моему  следу, и взгляд мой
тяжелеет.
     Если быть зорким,  то всюду можно заметить новый почерк.  По всей нашей
территории  меж трех океанов  вьются граффити-змейки. Выведены  маркерами на
фасаде  учреждения,  по  кафелю  туалета,  на гулком боку  подводной  лодки.
Каляки-маляки... Это отдельные  английские слова или названия хип-хоп-групп,
но  --  арабской вязью.  Вся громадина страны  повита  яркой вязью.  Вот что
интересно и  на что  надо  бы обращать внимание  историкам  разным -- на эту
вязь...
     Человек кинут на произвол  борьбы, рожден на отмороженные просторы.  По
городам  и  весям  пацанская  система бурно  переваривает  миллионы  душ,  в
миллионы ртов  запихивает  лай. Можно,  правда, ходить  сгорбленно  и  немо,
отгородившись от мира наушниками... Короче, лох.
     Из  этого убийственного мира я  и хочу выхватить и  прижать к себе Лену
Мясникову!
     Многие, признаю, радужно переливаются в средний класс. О, этот средний.
Я езжу с ним, со средним, в метро.  В толчее пассажиров я не прочь деликатно
его  осмотреть.  На вид  лет двадцать пять, уголки век красноваты. За пухлой
щекой снует жвачка. Целый день он сидит за компьютером и  цифирьками усыпает
монитор.  Средний юноша. Мордашка как  пресная булка. Крупные губы  грустят,
как сосиска. Похож на хотдог. И одна для них существует тема. Тема денег.
     У входа  в интернет-кафе  двое общались.  Чернявый,  черная  с  вырезом
кофта,  вспоминал  цифры. Запрокидывал  голову,  локоны били  его по желтому
лицу.  Второй, рыжий, белая майка,  записывал гнутым  пальцем в  электронную
книжку.
     -- Ну? -- вскинул рыбьи глаза рыжий.
     -- Чего? -- не понял чернявый.
     -- А абонент какой?
     -- А! Точно! Дай вспомню!
     -- Ты вообще нормально себя чувствуешь? -- сыронизировал рыжий.
     -- Да я нормально! -- звучно сказал чернявый. -- Короче, диктую...
     -- А то как я скажу:  Митя! -- перебил рыжий,  обнажив колкие зубки. --
Можно Митю! Алло, это ты, Митя? -- И он стал смеяться, довольный.
     Чернявый диктовал свои цифры.
     -- Сейчас, сейчас... -- говорил рыжий, медленно набирая. -- Как там?
     -- Че, недавно приобрел? -- спросил чернявый.
     -- Ага, -- рассеянно пробормотал рыжий. -- А ты пользователь?
     Чернявый неловко хныкнул. Рыжий записал, захлопнул электронную книжку.
     Ты что-нибудь понял, читатель? Я из этой сцены главное понял  -- гнусь!
Технические  новации... Мобилы  пищат, как  крысята, деньги капают. Общество
больно темой денег. Деньги мешают широко дышать.
     Когда я получил однажды премию, общенациональную, и, не взяв ее, деньги
отдал сидящему в тюрьме детскому писателю  Савенко... Тогда все  реагировали
по-разному.  Но  никто  мой  шаг  не  одобрил.  Буржуйка  с  волосами-паклей
прозудела:  "Я бы платье себе  купила,  я  уже присмотрела одно в магазине!"
(Далее последовало неизвестное мне имя магазина.) А  студентик с обкусанными
ногтями  вытаращил глаза. "Ну  и дурак, -- знойно  болтала  пенсионерка  над
сковородкой подгорелых блинков. -- Такой капитал..." Вот была реакция разных
слоев общества. "Смерть деньгам!"  -- весело шептал я и высовывался ночами в
окно,  и черный ветер  обдувал  меня.  И... Я рисую тебе, читатель,  портрет
среднего юноши.  Пошел  он, этот юноша!  Через  несколько  лет эта  бесполая
мякоть утвердится в самодовольного скота. Менеджером станет!
     Но, считай,  ему повезло. У значительной  части другая участь. Жестокая
система. Некоторые мои сверстники попались в  эту систему, она их зацепила и
отымела.  Перемолола.  Димка  Иванов,   знакомый  по  даче.  Ведь  ничем  не
выделялся. Изредка вспыхивала в нем  искра шкодливости,  но свои-то интересы
он берег. Упитанный мальчонка, который гадил исподтишка. Вскочил на багажник
моего велосипеда всей своей белой тушей  и  загнусавил: "Вези  меня!" Я  его
сбросил. Мелкие детские стычки...
     Сейчас  бы ему валяться  на  диване  в  лучах телевизора, белобрысому и
благоразумному. Но современность -- чик! -- насадила Димку на иглу. Апогей в
его судьбе настал  год назад. ЛОМАЛО, и он вторгся в квартиру к своей старой
тетке вместе с  герл-френд-героинщицей.  Ворвались:  "Вынай ловандер!" -- то
есть деньги давай, Димка  ударил тетку. Не убил, только  повредил.  Дали ему
десять лет! Выяснилось, что болен СПИДом. Мать  ездит на зону.  Вышки.  Тучи
мошкары.  Димку как  больного,  как  источник  заразы поместили  в отдельную
клетку.   На  зоне  тех,  кто  болен   СПИДом,  изолируют  в  клетках.  Мать
разговаривает с  сыном  через железные прутья. Ах, Димка...  Думал  я тут  о
тебе, и взыграли во мне горько-слезные чувства.
     Знаешь,  Димка,  ночью,  когда  уже  погружаюсь  в  сны,  разнообразные
мертвые,  с   их  интонациями   и  поворотами   голов,  --  вспыхивают,  как
иллюминация.  Подумал  о мертвых,  и  они  разом  воскресают,  хор  голосов,
коронные их фразы...
     Оля.   Оля  Андреевна  Тарасова,  23.   За  день  до   того,  как   она
поскользнулась  на передозе  герыча, была у меня. Мы  с  ней  делали любовь,
наверно,  последнюю  в ее жизни любовь, и я  провожал ее в  дожде. Мы шли по
набережной, и  черная река блестела, как моя куртка.  Оля  перегнулась через
гранит и бойко сплюнула  в воду: "Тьфу!" Обнялись, плыл счастливый рот.  Она
его не умела красить, выходило слишком размазанно.
     Или  Игорь  Сухотин. Нету Сухотина,  и звонить ему  некуда.  У  меня  в
телефонной книжке  он  заштрихован  серым  карандашом.  Спрятан  под  ровным
асфальтовым слоем. Ему было двадцать два, как мне сейчас, когда  он на  меня
вышел. Всю страну с вышками нефтебурения, с трубами заводов рвали, как карту
из  школьного атласа.  Дыхание обжигало и  завораживало... И Игорь, юноша  с
пшеничной бородкой, возглавил банк. Потому что его  мать, важная обкомовская
дама,  приватизировала  на  него государственную  недвижимость.  А  мне было
одиннадцать, но я хорошо чувствовал безумные  ритмы  времени. Игорю попались
мои стихи,  он написал  мне  письмо.  Изъявил готовность  стать "спонсором".
Общество  на  ранней  стадии разбоя  было  крайне  провинциально, это  видно
теперь,  на отдалении. Всюду бредили "меценатством", косили под дореволюцию.
У Игоря  вился  круглый, сиреневыми  чернилами почерк, словно завязи сирени.
Девичий почерк. Странно, что письмо надушено не было! Залп киллерских орудий
положил  конец  всей  этой  романтике. А  я еще застал романтика  Сухотина с
пшеничной  бородкой, он хотел создать  мою  личную детскую партию, выпускать
мою газету со стихами...
     Однажды я спросил: "А какая  твоя профессия?" И он игриво показал целых
пять  дипломов,  все  купленные. Последнее пересечение было жаркой весной  в
квартире в Лаврушинском переулке. Красовалась  Люба, хладнокровная любовница
банкира,  женщина  --  серая волна,  что  ж,  хладные существа  могут  очень
возбуждать.  Пришли богемные  дядьки,  всклокоченные, бородатые,  они вольно
шумели, но  перед Сухотиным заискивали. Улетучивалась недолгая эпоха... Меня
подпоили.  Помню,  боролся с банкиром,  он  выкручивал мне руку,  а я дерзко
мочил его сигареты в масле из-под шпрот. Я, как кот, вскочил на шкаф и шарил
глазами  оттуда. Все вывалились в гостиную, а я затаился. Зашел Игорь. Встал
посреди комнаты. И поспешно перекрестился, черные перстни слезно блеснули на
его пальцах. А через неделю он  пропал  без вести. Говорят, задолжал многим.
Была  надежда,  что  жив,  просто  сбежал  за границу.  Но мелькают  годы, и
понятно: где-то  под серым асфальтом  томятся  бедные его останки. Когда  он
совсем  истлеет, лишь  пыльный вздох взлетит сквозь поры асфальта. Но  будут
спешить по пыли  равнодушные мертвецы-пешеходы и катить  в стеклянном блеске
авто... Будто вовсе не бывало!
     Живой  Шаргунов, я в  бликах прошлого,  в биениях уже истлевших сердец.
Думаю о смерти. Мертвецы, подневольные моей памяти, склоняются над постелью.
Мягкая  постель разверзлась.  Я  пропадаю  в сон,  а замогильный перезвон не
угасает...
     Мне  снится Сашка Архипов. Его  тело с пробитой головой нашли в грязной
электричке, загнанной  в тупик. Есть  простая  версия убийства. Он был пьян,
его стали  грабить, а  обнаружив  удостоверение мента, испугались и убили. С
дырой  в  голове,  мертвый, он одиноко летел  сквозь подмосковную ночь.  Мне
снится: тусклое освещение, съежившийся на скамье труп, а в заиндевелых окнах
-- чернота, бесконечные снега.
     Архипов  со мной  учился  на журфаке. Затесался в пеструю  студенческую
толпу. Напористый  пацан из Владивостока,  тусовался с бычьем, с  прослойкой
факультетских тупиц. Он угодил  в ЛДПР, в аппарат к жириновцам, и в кабинете
бухал  с аппаратчиками постарше, а  раз  в месяц  получал  зарплату за  свое
алкоголическое  там  восседание. И  со второго курса красиво  и  естественно
перевелся в ОМОН.
     Рожа  белая,  как миска молока,  беглые  кошачьи  глаза.  Архипов  меня
наколол на  деньги. Я дал ему купюру, он  обещал гашиша. На Восьмое марта мы
приехали в задрипанную общагу,  где блуждали по громким и  пьяным коридорам,
это  отдельная история,  но  в итоге  он  меня  наколол.  Все  обещал деньги
вернуть, все увиливал...
     Архипов зашел на факультет дня за два  до своей смерти. Я спускался  по
мраморной  лестнице  к выходу, а  он с дышащим паром  студенчеством заходил.
Окрепшая  рожа,  кирпичные  скулы,  суперомоновец! Дернулась  его  башка.  Я
равнодушно  прошел. "Серега!" -- вякнуло за спиной.  Я вышел  на улицу, было
суетно от снегопада, снежная муть...
     Сейчас, когда я вывожу эти строки, он ведь исчез не совсем. Сию секунду
он лежит глубоко в  земле,  бессмысленной  головой  на  подушке, и  гробовая
крышка над ним.  Как он там? Сводят меня с ума темные могильные тайны. Кости
в земле  --  как они там?  -- мучат  меня не меньше, чем астронома звезды  в
небе.
     Совсем  на  днях Алешу  Калашникова убили  ни  за что  ни про  что. Мне
невыносимо представить. Знакомый молодой  поэт. Пил. Ходил всегда в костюме,
галстук с запонкой,  очки в золотой оправе. Читал изредка мне  свои  стихи и
густо-густо  краснел, крупная лохматая голова. Его убили  у  подъезда. Ребра
все поломали. Перебили гортань! Он  лежал  без сознания всю морозную ночь. В
больнице Алеша умер.
     Вот тебе и новый реализм!

СУДЬБА ШАРГУНОВА
     Вечерком  я  и  двое  моих  однокурсников  встретились  у  метро  "Парк
культуры". Взяли в палатке пива. Они стали отхлебывать. А  я держал бутыль и
все не  пил. Задымили  сигареты. Только я не курил. Я стоял перед судом этих
двоих. Они говорили на сленге бреда, рассуждали про передачу "За стеклом".
     -- Эх  ты,  Серый, --  задумчиво  сказал Макс с  оранжевыми  глазами  и
ритмично всхлипнул на месте своими модными ботами.
     --  Курить  бросил,  --  добродушно  вмешался  другой,  Иван,  и  жирно
подмигнул. -- Кролик...
     -- Кровь? -- послышалось мне.
     А пока Иван засмеялся густо:
     -- Слышь, Серег, а ты бы кровь мог пролить?
     -- Свою и чужую, -- ответил я, словно со стороны увидев грядущее.
     Дымы, бомбометания, памятник Жукову с конем, разломанный пополам. Серое
крошево  от  памятника. Это  будет  наша  война  с миллиардным  Китаем, и мы
проиграем.  Все уже предрешено. Но несколько слабых перестрелок потрескивают
на подступах к  Кремлю. А я в кремлевской комнате залег, раненный.  Снайперы
всюду, сырая Москва, капель. И я  жду пули, которая вот-вот влетит и покроет
меня черным покоем.
     -- Ну давай докажь, -- загалдел толстощекий, с задорным прыщом Иван. --
На -- порежься, Серег!
     Ножик блеснул лезвием. И Макс с  хмельной затейливостью вытащил из себя
и  начал  раскладывать  стальной  набор: вилочки, штопор...  Им,  студентам,
видно,  хотелось, чтобы кровь моя прямо из пореза пролилась в эти талые кучи
снега.
     Козлы. Я отбросил бутылку, она мягко шлепнулась набок, и пиво потекло.
     И вот уже шел в никуда, а сзади звучали несвязные окрики.
     -- Ур-а-а-а... -- зевнул я, и китайский снайпер вышиб мне мозги.
     Я свалился замертво. Лежу. Откроют  дверь китайцы, найдут мой труп. Нет
меня.  А  ведь  был таинственный  смысл  во всех наших встречах. Было  такое
очарование  во  всех  наших  пересечениях, ребята, когда  мы еще не  вкусили
смерти.
     Что мне  шары вселенной,  небесные  тела,  все  эти  пустоты, миллиарды
световых лет! Все мироздание -- чушь по сравнению со мной и с тобой. С нами!
Человек Сережа Шаргунов под чахлым деревцем алычи встретил Мясникову Лену...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0926 сек.