Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Айтматов - Пегий пес, бегущий краем моря

Скачать Чингиз Айтматов - Пегий пес, бегущий краем моря

   
                                               
     Вот  такие песни будут петься на празднике среди плясок и гомона.  И на
празднике том для Кириска  состоится  еще  одно важное действо.  Судьбу  его
охотничью неистово  пляшущий шаман поручит  одной  из  звезд в  небе. Ведь у
каждого  охотника  есть своя звезда-охранительница.  А  какой  звезде  будет
поруче-
     на его, Кириска,  судьба, об этом никто никогда  не узнает. Только  сам
шаман  и  та звезда, незримая охранительница, будут знать. И больше никто. А
звезд в небе много...
     Ну,  конечно,  мать  и сестренка возрадуются больше  всех,  будут  петь
громче всех и выплясывать. И отец, Эмрайин, во  всеуслышание назовется отцом
и тоже будет рад и горд. А покуда он не отец. В море нет отцов и сыновей,  в
море все равны  и подчиняются старшему. Как скажет старший, так тому и быть.
Отец не станет вмешиваться. Сын не станет жаловаться отцу. Так положено.
     И  еще, пожалуй,  Музлук,  девчонка, с  которой  они играли в  детстве,
обрадуется очень. Теперь они стали меньше играть. А отныне и вовсе: охотнику
не до игр...



     Лодка шла  справно, слегка приныривая  по волнам. давно осталась позади
бухта Пегого пса, минули мыс Длиной  и, выйдя из залива в  море, обнаружили,
что  на  море  волна  не  сильнее,  чем в  заливе.  Волны всплескивались  на
одинаковою  высоту  с  одинаковым промежутком времени.  По таким  устойчивым
волнам можно плыть ходко.
     Хорошо,  сноровисто  шла  лодка, долбленная  из ствола  м  чего тополя.
Надежно держалась она и на прямой и на б волне, легко повинуясь рулю.
     Посасывая  все  ту  же  уже  угасшую  трубку,  старик  Орган  испытывал
удовольствие от прочного хода лодки и в душе чувствовал себя  так, точно  бы
он сам был лодкой, идущей по студеному морю в полборта осадки на воде; будто
то  сам он плыл по  раздолью морскому, под  ровный  скрип  уключин  и мерные
взмахи весел; будто  то  он сам двигался,  прорезая килем,  как  собственной
грудью,  упругость встречных волн,  слегка  покачиваясь от  ударов и толчков
воды.  Это  ощущение полной  слитности  с движением  лодки  вызывало  в  нем
странное  раздумье.  Доволен он был лодкой, очень даже, ведь  сам стругал  и
долбил; тополь  свалили сообща, одному  да и четверым такое  не под силу,  а
работал сам - три лета сушил и рубил и уже тогда знал: выйдет лучший каяк из
всех сработанных им на его  веку. Но, думая об этом,  огорчался невольно:  а
что,  если  это последний  в  его жизни? Еще  бы пожить. Еще походить  бы за
добычей по морю, еще пару каяков состругать бы, пока зрение есть, пока чутье
не утратил.
     И, думая так, он разговаривал мысленно с  лодкой. "Я люблю тебя  и верю
тебе,  брат  мой каяк, - говорил он лодке.-  Ты знаешь язык моря, ты  знаешь
повадки  волн,  в  том  твоя сила.  Ты  достойный  каяк, лучший среди  всех,
соструганных мною.  Ты  большой  каяк - два лахтака и еще  нерпа вмещаются в
тебя.  Ты  приносишь удачу нам. Поэтому  я уважаю тебя.  Мы  все тебя любим,
когда тебе тяжко  от добычи нашей, когда возвращаешься ты к берегу, проседая
до  краев и даже зачерпывая воду. Вот тогда все выбегают, к берегу встречать
тебя, брат мой каяк!
     Если я умру, ходи долго, ходи далеко  по богатым добычей местам. Если я
умру,  плавай по морю с молодыми и  сильными охотниками. Если я  умру, служи
им, как служишь мне. И дождись, брат мой каяк, чтобы и этот отпрыск наш, что
вон сидит на носу, головой крутит, едва терпит, - была бы не вода, а твердь,
побежал  бы он сейчас на  большую охоту, сам один управляться  с делами, так
ему  кажется, - дождись,  брат  мой  каяк, чтобы и этот  подрос, чтобы и  он
плавал  с тобой далеко  и близко. А  сегодня он  с нами  впервые в море. Так
надо. Пусть привыкает. Мы уйдем, а ему еще оставаться долгие годы. Удастся в
отца, в Эмрайина, значит, будет толковый человек. Не пустобрех какой-нибудь.
Эмрайин,  пожалуй, лучший охотник среди нынешних. Крепкий  парень,  дельный.
Когда-то  и я  был  таким. В самой  силе. Женщины  меня любили тогда. А я-то
думал - век  нескончаем.  Только  поздно узнаешь, что это не так. А  молодые
знать  не  хотят. Вот Эмрайин и Мылгун наверняка еще не думают. Ну да ладно.
Узнают  еще.  А  гребут они хорошо,  ухватисто.  Мылгун под  стать Эмрайину.
Надежная, выносливая пара. Лодка вроде сама по себе  играючи плывет.  Но это
так кажется. По морю  ведь на руках  ходишь.  А впереди -  грести  и грести!
Сегодня, почитай, до самой темноты плыть, пока доберешься до Третьего сосца.
И завтра весь  день в обратный путь.  С утра и весь день. Подменять буду  то
одного,  то другого,  однако тяжелое это дело  -  переболтать  веслами целое
море. А вернемся с добычей, праздник устроим.
     Ты  слышишь,  ты  понимаешь  меня, брат мой каяк? Ты доставишь  нас  на
острова, к Трем  сосцам,  к месту большой  охоты. Для того и плывем. Там, на
лежбищах, на берегу, встретим нерпу. Скоро окот, нерпа в стада собирается на
островах.
     Ты меня понимаешь, брат мой каяк? Ты-то меня понимаешь. Я с тобой начал
говорить, когда  ты еще  не знал моря, когда ты  еще  жил  во чреве великого
тополя в лесу. Я освободил тебя из чрева дерева, и теперь мы плывем.
     А когда не станет меня, не забывай обо мне, брат мой каяк. Помни, когда
будешь плавать по морю..."
     Так думал  Орган, держа  курс  от главного  ориентира на  побережье, от
сопки  Пегого  пса по  прямой  в  море.  Эта  сопка-утес  имела  необычайное
свойство, о чем говорили нее ходившие в плавание,-  в ясную погоду сопка как
бы  вырастала  по  мере удаления от нее. Точно  бы  Пегий пес сам увязывался
следом, не желая  отстать.  Как ни оглянешься, Пегий пес  все на виду. Очень
долго видна эта сопка  на удалении, а потом вдруг за какой-то крутизной поды
сразу исчезает  с глаз. Значит, ушел Пегий пес домой, значит, земля осталась
далеко позади...
     И тогда надо  запомнить, хорошо запомнить, где, в какой стороне остался
Пегий пес, надо запомнить  направление ветра,  стояние солнца по отношению к
сопке, облака приметить, если в тихую погоду, и следовать в море, все время,
до  самых островов,  держа  в  уме месторасположение  Пегого пса,  чтобы  не
сбиться с пути в морском пространстве.
     Они направлялись к островам,  находящимся  на расстоянии почти дневного
перехода.  То  были необитаемые, крохотные  скальные островки -  три  клочка
суши, выступавшие темными сосцами среди водного  безбрежья. Поэтому островки
прозывались Три сосца - Малый, Средний,  Большой. А за ними, если  плыть еще
дальше, путь лежал  в океан,  меры  которому не было, имени  которого они не
знали,-  Великая, нехоженая,  неведомая  Вода вечности, возникающая сама  из
себя, пребывающая от сотворения мира,  еще с  тех времен, когда  утка Лувр с
криком носилась в  поисках маленького местечка для  гнезда  - кусочка тверди
величиной с ладонь  - и  не находила его в  целом  свете.  Вот  там, на  тех
островах,  на  границе  моря  и океана,  в  эти  весенние  дни располагались
нерпичьи лежбища. За тем и шли, за тем и путь держали в ту сторону...
     Мальчик  поражался,  что море  оказалось совсем  иным, не  таким, каким
представлялось  оно ему в его играх на кручах Пегого пса, и  даже  не таким,
каким оно  было при лодочных катаниях по  лагуне. Особенно  остро  он ощутил
это, когда они  вышли из  залива,  когда море  вдруг  расступилось, заполняя
собой   все   видимое  пространство  до   самого   неба,   превратившись   в
безраздельную,   неоглядную,  единственную   сущность  мира.  Открытое  море
ошеломило  Кириска. Такого  зрелища  он  не  ожидал.  Только вода - зыбучая,
тяжелая  вода, только волны - скоротечно возникающие и немедленно умирающие,
только глубина - темная, тревожная  глубина  и только небо  в кочующих белых
облаках,  легковесных  и  недоступных.  И то был весь  сущий мир  - и ничего
больше,  ничего иного, кроме этого, кроме самого моря,- ни зимы, ни лета, ни
бугра, ни оврага.
     Вода застилала свет из края в край.
     А лодка плыла, все так же приныривая по волнам.  Все  так  же занятно и
радостно было  мальчику  находиться в  лодке  в ожидании  большой охоты. Но,
однако, все, что он видел и замечал вокруг - в воде и над водой,- в этот раз
он воспринимал мимолетно, по-праздничному в полвнимания, поскольку душа  его
торопилась, всецело занятая ожиданием иных впечатлений. В  другое  время его
привлекала бы  и нескончаемая игра лучей на воде,  причудливо  скользящих по
поверхности, преображая  лик моря переливами оттенков от нежно-фиолетового и
темно-зеленого до  густой тьмы в тени за бортом; и  очень  обрадовался бы он
тем  странным,  любопытным  рыбам,   нечаянно  оказавшимся  возле  лодки,  и
посмеялся бы над горбушами, что столкнулись с  ними плотным косяком и вместо
того,  чтобы  разбежаться,  с  перепугу  стеснились   еще  плотней  и  стали
выпрыгивать из воды и смешно падать на спины, зависая в воздухе.
     Всего  этого  он  не удостоил особого  внимания -  пустяки какие-то. Он
жаждал лишь одного - скорей бы добраться до островов! Скорей бы за дело!
     Но вскоре настроение мальчика как-то странно, само по  себе изменилось,
хотя он и не подавал вида. По мере того как удалялись они от земли, особенно
после того, как Пегий  пес вдруг скрылся с  глаз  за взгорбившейся  чернотой
воды, он стал улавливать некую  смутную  опасность,  исходящую  от  моря,  и
почувствовал  всю  свою зависимость  от  моря - свою  бесконечную малость  и
бесконечную беззащитность пред лицом великой стихии.
     Для  него это было ново. И  тут он  понял,  как  дорог ему Пегий пес, о
котором он  прежде никогда не  вспоминал,  беззаботно и безбоязно резвясь на
его склонах, любуясь с  высоты сопки ничем не  угрожающим  морем.  Теперь он
понял, какой могучий  и  добрый  был Пегий пес, несокрушимый и всесильный на
своем месте.
     Теперь  он  понял  разницу между сушей и  морем. На земле не  думаешь о
земле. А находясь в  море, неотступно думаешь о море, даже если мысли твои о
другом.  Это  открытие  настораживало мальчика. В том,  что море  заставляло
постоянно думать о себе, таилось нечто неведомое, настойчивое, властное...
     А взрослые,  однако, были спокойны. Эмрайин и Мылгун все так же гребли,
взмах за взмахом, как  один человек, в ровном, слаженном ритме: четыре весла
разом прикасались  к воде, легко и свободно сообщая лодке постоянный ход. Но
это стоило гребцам непрерывного  напряжения. Кириск не  видел их лиц. Гребцы
сидели к  нему  спиной,  но  он видел,  как  бугрились  и  расправлялись  их
заплечья. Они лишь изредка обменивались словом. Отец, правда, иногда успевал
оглянуться, успевал улыбнуться сквозь бороду сыну: "Ну, как, мол?.."
     Так они и плыли. Взрослые были спокойны и уверены в себе. Старик Орган,
тот  и вовсе  был невозмутим. Все так же посасывая  трубку, правил лодкой на
своем месте. Так они и плыли, каждый занятый своим делом.  Правда,  раза два
Кириск брался грести  - то в паре с Мылгуном, то в паре с отцом.  Гребцы ему
охотно уступали одно из весел. Пусть,  мол, поработает.  И  хотя он  ворочал
весло  обеими руками, надолго  его не  хватало: слишком тяжела была для него
лодка, да и весло великовато. Но никто его в  том не упрекал и не жалел, все
больше работали молча.
     А когда Пегий пес вдруг скрылся из виду, все разом оживились почему-то.
     - Пегий пес ушел домой! - объявил отец.
     - Да, ушел! - подтвердил Мылгун.
     - Разве?  Ушел, стало  быть.-  Глянул в  ту сторону и старик Орган.-Ну.
ко-й так, значит, дело идет. Эй, Кириск,- лукаво обратился он к мальчику,- а
не покликать ли тебе Пегого пса, может, вернется?
     Все засмеялись, и Кириск засмеялся. Потом он подумал и громко сказал:
     - Тогда надо поворачивать назад - вот он и вернется!
     - Ишь  ты какой скорый! - воскликнул  Орган, усмехаясь.- Давай-ка лучше
займемся делом. Перелезай ко мне. Хватит глазеть. Море не пересмотришь.
     Кириск  покинул   свое  место  на  носу,  стал  перебираться  к  корме,
переступая через вещи на дне лодки:  пару винчестеров,  завернутых в  оленьи
кожи,  гарпун,  моток  веревки,  бочонок  с водой, мешок с  провизией  и еще
какие-то  узлы  и  одежды. Протискиваясь  по борту мимо гребцов,  переступая
через весла, мальчик ощутил запах крепкого мужского пота и табака, исходящий
от взмокших затылков и спин. Тот самый запах  отцовской одежды, который мать
любит  вдыхать, когда отец  в море,- возьмет  его  старый кожух  и прижмется
лицом.
     Отец  кивнул  сыну, прибоднул его  слегка  плечом в  бок,  но весел  не
выпустил из рук. Кириск, однако, не задержалсл на невольную отцовскую ласку.
Ишь  чего! В море все равны. В  море  нет ни отцов, ни сыновей. В море  есть
только старший. И без его ведома пальцем не пошевельни...

     - Садись, прилаживайся возле,- указал  ему место Орган, притрагиваясь к
плечу длинной, узловатой рукой. - Ты  никак сробел малость, а? Сначала вроде
ничего, а потом...
     Кириск смутился: значит, старик Орган догадался. Но все же  протестующе
возразил:
     - Да нет, аткычх ', вовсе не сробел! Чего мне бояться?
     - Ну как же, первый раз в море.
     - Ну и что - первый раз?! - не сдавался Кириск.- Да я ничего не боюсь.
     - Ну, дело. А вот  я, когда первый  раз поплыл, а это было очень давно,
честно признаюсь,  перепугался. Смотрю:  берега  давно не видно и Пегий  пес
убежал куда-то. А кругом только волны. Домой захотелось. Да вон спроси у них
- у Эмрайина и Мылгуна, каково им было?
     Те в ответ понимающе заулыбались, закивали головами, налегая на весла.
     - А я нет! - стоял на своем Кириск.
     - Значит,  молодец,  коли так! - успокоил  его  старик.- А теперь скажи
мне, в какой стороне остался Пегий пес?
     Кириск призадумался от неожиданности и потом указал рукой:
     - Вон там!
     - Ты уверен? Что-то рука у тебя дрожит.
     Унимая дрожь в руке, мальчик указал, чуть-чуть, лишь слегка правее:
     - Вон там!
     - Вот теперь точно! - согласился Орган.- А если каяк повернется носом в
эту сторону, тогда где будет Пегий пес?
     - Вон там!
     - А если ветер развернет нас в ту сторону?
     - Вон там!
     - А если налево поплывем?
     - Вон там!
     - Хорошо, а  теперь скажи мне, как  ты определяешь,- ведь вокруг глазам
ничего не видно, кругом вода? - допытывался Орган.- Можешь объяснить?
     - А у меня еще есть глаза,- ответил Кириск.
     - Какие глаза?
     - Не знаю, какие. Они у меня в животе, наверно, и они видят не видя.
     - В животе! - Все рассмеялись.
     - И то  верно, - отозвался Орган.-  Есть такие  глаза. Только они  не в
животе, а в голове.
     - А у меня в животе,- отстаивал свое Кириск,  хотя соглашался  уже, что
такое зрение может быть лишь в голове.
     Спустя  некоторое  время старик снова  принялся  испытывать  Кириска и,
убедившись в его способности запоминать стороны моря, остался доволен:
     - Ну-ну, неплохие у тебя глаза в животе,- пробормотал он.
     Польщенный  похвалой,  Кириск  принялся  сам  задавать  себе  задачи  и
находить  ответы.  Пока   что,  при  относительно  спокойном  море,  это  не
представляло  больших трудностей.  Верный и  великий  Пегий  пес всякий  раз
безотказно отзывался  -  без особых усилий памяти  возникал перед внутренним
взором  Кириска именно там, в той стороне, где он оставался, возникал как бы
воочию, всей своей  громадой, с лохматыми лесами по кручам, с  пятнами снега
на "голове" и в "паху",  с  гремящим,  неутомимым, вечным прибоем у подножия
утеса.  Представив  себе Пегого  пса, мальчик  не  мог  не  думать о  других
окружающих сопках  и  невольно начинал думать о доме. Виделась ему небольшая
долина  среди прибрежных сопок,  а  в  той  долине у опушки леса,  на берегу
речки,  стойбище - срубы, лабазы, собаки, куры, вешала для сушки рыбы, дымы,
голоса и там мать и сестренка Псулк.  Он  живо представил их себе и  то, что
они сейчас делают, чем занимаются. Мать втайне  думает, конечно, о нем  и об
отце, и обо всех них - охотниках в море. Да, вот сейчас она наверняка думает
о них. Думает, а сама очень боится, чтобы злые духи не отгадали ее мысли, не
проведали  ее  страха.  И еще  кто  думает о  нем, так это, наверно, Музлук.
Музлук, пожалуй, прибегала уже вроде бы поиграть  с Псулк. А ведь мать может
отругать ее, если та ненароком скажет вслух  или  спросит что-нибудь  о нем,
ушедшем  в море. Мать непременно отчитает ее:  "Ты о чем это болтаешь, разве
ты не знаешь, что он ушел в лес  за дровами". Девочка спохватится, замолчит,
пристыженная. Кириску при этом  даже  жаль стало  ее. Он хотел, чтобы Музлук
думала о нем, но ему очень не хотелось, чтобы ее укоряли из-за него.
     А  лодка все  так  же  плыла,  слегка  приныривая по  волнам. И  кругом
блистало  в  мелком кипении волн  все то  же  сплошь бурунистое  море. Нивхи
рассчитывали  пополудни, самое  позднее  к  концу дня добраться  до  первого
островка  (то был близлежащий из  трех сосцов  - Малый  сосец)  и  при удаче
начать там охоту. Затем им предстояло засветло доплыть до второго - Среднего
сосца и  там  заночевать,  благо у берега есть  удобная затишь для .лодки. А
рано утром снова в море. Если с вечера повезет, если добудут сразу  три туши
нерпы, утром  могут не мешкая лечь  в  обратный путь. Но как  бы то ни было,
возвращаться предстояло в первой  половине  дня, не позднее высоты  солнца в
два тополя. Известно ведь, чем раньше покинешь море, тем лучше.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0456 сек.