Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Чингиз Айтматов - Пегий пес, бегущий краем моря

Скачать Чингиз Айтматов - Пегий пес, бегущий краем моря


     Аткычх - дедушка, дед (нивхск.). Здесь и далее примеч. автора.
     Все  это  было  предусмотрено стариком  Органом,  на  все  он имел свой
расчет.  Да  и  подручные его - Эмрайин и Мылгун  - не первый раз шли к Трем
сосцам. Сами  отлично знают, что к чему. Главное же - чтобы погода стояла  и
чтобы  зверя вовремя обнаружить  на лежбище. Это главное,  а все остальное -
как сумеешь справиться, тут уж каждый за себя в ответе.
     Старик  Орган  ходил  в плавание не только в  силу необходимости, нужда
нуждой, ясное дело - без  прокорма с моря не проживешь, но еще и потому, что
море влекло  его. Морские дали располагали старика к его заветным раздумьям.
Были у него сокровенные  мысли свои. В море ничто не  мешало предаваться им,
ибо  всему  тому, о  чем  поразмыслить некогда на  суше, среди  повседневных
забот,  в  море  наступал  черед  - здесь ничто не  отвлекало Органа  от его
великих дум. Здесь он чувствовал себя сродни и Морю и Небу.
     Он понимал,  что  перед  лицом бесконечности простора человек  в  лодке
ничто.  Но  человек  мыслит  и  тем восходит к  величию Моря и Неба,  и  тем
утверждает себя перед вечными стихиями, и тем  он соизмерен глубине и высоте
миров. И потому, пока  человек жив, духом  он могуч, как море, и бесконечен,
как небо, ибо нет  предела его мысли. А когда он умрет,  кто-то другой будет
мыслить дальше, от него и дальше, а следующий еще дальше  и так без конца...
Сознание этого доставляло старику горькую усладу непримиримого примирения.
     Он понимал, что смерть неизбежна, что не так уж далек предел его жизни,
понимал,  что смерть всему конец, но при  этом надеялся почему-то, что самое
сокровенное и заветное  в  нем - его  великие  сны о  Рыбе-женщине пребудут,
останутся с  ним  и  после смерти.  Он  не  мог передать свои  сны другому -
сновидения  непередаваемы,  и потому,  считал  он, они  не должны  исчезнуть
бесследно... Не должны. Великая Рыба-женщина бессмертна, стало быть, и сны о
ней должны быть бессмертными.
     Об этом он много  и часто думал в  плавании. Надолго  умолкал, уходил в
себя,  не  вступая  ни  в какие  разговоры  с  попутчиками.  Глядя на  море,
обращаясь неизвестно к кому, он просил лишь об одном: оставить ему его сны о
Великой Рыбе-женщине. Разве невозможно, чтобы сны уходили вместе с человеком
в иной мир, чтобы  они снились вечно,  во веки веков? Не  находя ответа,  он
мучительно размышлял,  пытаясь  убедить себя, что так оно  и будет,  что сны
останутся при нем.
     Когда-то очень и очень давно, в незапамятные  времена на побережье близ
сопки Пегого пса  жили три  брата.  Старший  был  скороход. легок на подъем,
везде  и повсюду  поспевал:  женился он  на дочери  оленного  человека, стал
хозяином  оленьих  стад,  откочевал  в тундру,  с  тем и  ушел.  Младший был
следопыт  и меткий стрелок. Он тоже женился,  взял себе  девушку  из  лесных
людей,  ушел в тайгу, стал охотником в таежных  местах. А  средний брат  был
хромоногий от  рождения, не повезло человеку,  рано вставал, поздно ложился,
да что толку - за оленями ему не угнаться, зверя в  лесу не выследить. Никто
в округе не отдал ему дочери своей в жены, братья покинули его, и остался он
один у самого синего моря. Перебивался  тем, что рыбу удил. Известное дело -
сколько ее наудишь...
     Однажды сидел  он,  горемычный брат хромоногий, в лодке своей,  закинув
леску  в  море, только вдруг почувствовал,  как удилище сильно  задрожало  в
руках. Обрадовался -  вот будет улов! Начал он выводить рыбину,  все ближе и
ближе к лодке подтягивать.
     Смотрит - что за  диво! А  то  рыба в  образе женщины! По воде колотит,
извивается,  уйти  хочет.  А  красоты  невиданной - тело  гладкое,  серебром
отливает, как речной галечник в лунную ночь, груди  белые  с темными сосцами
торчком, точно бы  то еловые шишечки, а глаза зеленые огнем искрятся. Поднял
он Рыбу-женщину из воды, подхватил под руки, тут она обняла его, и легли они
в лодку.  От счастья  такого голова хромоногого брата  кругом  пошла. Сам не
помнит, что  с  ним  было,  и  казалось ему - до небес  вскидывалась  лодка.
Раскачалось море до  неба,  небеса раскачались до  моря.  А потом все утихло
разом,  как  после  бури.  Тут  Рыба-женщина  выпрыгнула из лодки  и уплыла.
Кинулся  хромоногий брат,  стал  ее звать и  умолять вернуться,  но  она  не
откликалась, исчезла в морской глубине.
     Вот  такой случай приключился  с хромоногим  средним братом, одиноким и
покинутым  всеми на  краю  моря. Уплыла  Рыба-женщина  и больше  никогда  не
появлялась.  А хромоногий брат с того дня затосковал, закручинился крепко. С
того  дня  все  дни  и  все ночи  ходил он  с плачем  по  берегу и  все звал
Рыбу-женщину, заклинал и просил ее хотя бы издали показаться.

     По приливу шел и пел:
     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?

     По отливу шел и пел:
     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?

     Лунной ночью шел и пел:
     Это море - тоска моя,
     Эти воды - слезы мои.
     А земля - голова моя одинокая!

     Темной ночью шел и пел:
     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?..

     По приливу шел и пел, по отливу шел и пел...
     А тем временем зима миновала, следом весна миновала, и однажды в летнюю
пору  шкандылял по  берегу горемычный  брат  хромоногий, по волнам прибоя по
колено брел и все в море смотрел - не покажется ли вдруг Рыба-женщина, и все
звал ее -  не откликнется  ли вдруг Рыба-женщина, только вдруг услышал он на
отмели вроде  бы  детский плач.  Вроде  бы  дитя  малое  плачет-надрывается.
Побежал он туда и глазам не верит своим - младенец голышом сидит на отмели у
самой воды, волна то накроет его, то уйдет, а он плачет да все приговаривает
громко: "Кто мой отец? Где мой отец?" Еще больше диву дался хромоногий брат,
и не знал  он, бедняга, как тут быть.  А младенец увидел его и говорит: "Это
ты мой отец! Возьми меня к себе, я твой сын!"
     Вот ведь какая  история  вышла! Взял человек  сына своего, унес  его  к
себе.
     Быстро  подрос  мальчик.  По  морю  стал  ходить.  Отважным  и  крепким
добытчиком  прослыл. Удачливым родился: сеть  забросит  - рыбы полно, стрелу
выпустит - зверя морского  насквозь прошьет.  Слава пошла о  нем  далеко, за
леса и  горы. Тут и  девушку  со  всем  уважением выдали за  него из лесного
племени. Дети народились, и отсюда пошел умножаться род людей Рыбы-женщины
     И отсюда песня поется на праздниках:

     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?
     Твое жаркое чрево - зачинает жизнь,
     Твое жаркое чрево - нас породило у моря,
     Твое жаркое чрево - лучшее место на свете.
     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?
     Твои белые груди как нерпичьи головы,
     Твои белые груди вскормили нас у моря.
     Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?..
     Самый сильный мужчина к тебе поплывет,
     Чтобы чрево твое расцветало,
     Чтобы род твой на земле умножался...

     Этот сон наплывал исподволь, как неумолимо прибывающий прилив из глубин
океана,  погружающий  на  какое-то  время прибрежные земли,  травы,  дюны  в
околдованную призрачность подводного сумрака.
     Всякий раз этот сон оставлял ошеломляющее, долго не проходящее ощущение
у Органа. Он верил в него настолько, что никому, ни одной душе  на  свете не
рассказывал о своих свиданиях с Рыбой-женщиной, как  не стал бы рассказывать
кому бы то ни было о подобных случаях в обычной жизни.
     Да,  то  был  сон-спутник,  часто навещавший  старика,  доставляя ему и
отраду, и печаль,  и  неземные страдания духа.  Удивительное  свойство этого
сновидения   состояло   в   том,  что   каждый  раз   оно  поражало   Органа
нескончаемостью   сути  своей   и  многозначностью  намеков,  заключенных  в
невероятных  превращениях  и  причудах  сна.  Размышляя  об   этом,  пытаясь
разгадать  тайную  тайных - ту  вечно неуловимую,  непрестанно  изменяющуюся
связь  сновидений  с  живой  жизнью,  которая вечно  мучает  человека  своей
загадочностью  ц неведомыми  предзнаменованиями, Орган ловил себя  на мысли,
что  при  всем смятении  духа он  всегда жаждет  возвращения  этих  снов,  с
неизбывной тоскою всегда жаждет свидания с ней, с Великой Рыбой-женщиной.
     Он встречался с ней в море. Поджидая  ее появления, выходил к берегу  и
долго шел по пустынным прибрежным пескам, на которых  не задерживались следы
ног,  но сохранялись черные,  неподвижные  тени от  угасших  лучей  ушедшего
солнца. Эти тени  лежали подобно черному снегу, по  которому он шел страдая,
объятый  пронзительной, нечеловеческой тоской.  Боль  любви,  боль желаний и
надежды  переполняла его, а  море  оставалось  пустынным и  безучастным.  Ни
ветра, ни' звуков, ни шороха не присутствовало в том напряженном  безмолвном
мире одиночества.  А  он  ждал,  неотрывно глядя на море, ждал чуда, ждал ее
появления.
     И тяжко становилось ему оттого, что бесшумные  волны нагоняли вдоль его
пути белую  кипень бесшумного прибоя. Как  огромные мятущиеся хлопья  снега,
беззвучно витали  над головой безголосые  чайки. В этом оглохшем и онемевшем
пространстве он не находил себе места, чувствуя, как ему делалось дурно, как
по  мере  ожидания все  больше,  все острей и  мучительней  нарастала  в нем
неуемная,  неумолимая тоска по ней, и даже во сне он  понимал, что ему будет
плохо, что он погибнет в пустоте одиночества, если не увидит ее, если она не
появится.  И тогда он  принимался  кричать,  звать ее.  Но голоса  своего не
различал,  ибо  голос  отсутствовал,  как  отсутствовали  все  звуки  в этом
странном сне. А море  молчало. Лишь собственное  тяжкое дыхание,  невероятно
громкое  и   прерывистое,  и  неумолчным  бой  собственного  сердца,  бешено
отдающийся в висках, преследовали его. Они раздражали его. Он  не знал, куда
деваться, как избавиться от самого себя. Он ждал Рыбу-женщину так страстно и
безумно, как  ждет  утопающий последней  надежды  на  спасение. Он знал, что
только она, Рыба-женщина,  может дать ему счастье, знал и ждал  из последних
сил.
     И когда, наконец, она стремительно выныривала на поверхность, когда она
плыла к  нему  со взором,  обращенным  к  нему, мелькая неясным  ликом между
волнами, немота мира сокрушалась,  как обвал.  Крича  и ликуя,  встречал  он
возвращение звуков: вновь пробудившийся рев прибоя,  шум ветра и гомон  чаек
над  головой.  Крича  и  ликуя, он  бросался  к  ней ц  море и плыл  к  ней,
превратившись в быстроплавающее, как кит, существо.
     А  она, Рыба-женщина ждала его, ходила бурными кругами, взмывая на  миг
над водой, и, вся трепеща,  зависала в длинных бросках, ясно вырисовываясь в
те  мгновения  живой  телесной  плотью,  как  самая  обыкновенная женщина  с
хорошими бедрами, очутившаяся вдруг в море.
     Он подплывал к ней, и они уходили в океан.
     Плыли  рядом,  бок  о бок,  легко  соприкасаясь  в  стремительном,  все
убыстряющемся движении.
     Это и было то, ради чего он томился в муках тоски и немоты одиночества.
     Теперь они были вместе. С непостижимой силой и скоростью  мчались они в
мерцающую даль ночного океана, излучающего необыкновенное, из глубины идущее
сияние на зыбкой черте горизонта, они неслись туда, к неуловимому горизонту,
прошивая  телами вспененные гребни беспрестанно бегущих навстречу волн,  они
мчались  по нескончаемым  перекатам,  то возносясь вверх, то  скользя  вниз,
захваченные  восторгом ликующего  полета  -  то вверх,  то  вниз, с гряды на
гряду, от переката к перекату. А рядом  с ними,  сопровождая их,  неотступно
следовала скачущим зеркальным  пятном  вытянувшаяся  в  беге, поспешающая по
волнам желтая  луна.) Только луна и только они - он и  Рыба-женщина,  только
они царили в этом безбрежном океанском просторе, только они и океан! То была
вершина  их  счастья,  то  было  упоение  свободой,  то  было торжеством  их
свидания...
     Они мчались беспрерывно и мощно, во власти неодолимого желания поскорее
достигнуть некоего  места на свете, предназначенного им, где  они, одержимые
страстью, соединятся,  наконец, чтобы познать в одно  молниеноснее мгновение
всю усладу и всю горечь начала и конца жизни...
     Так  они  и плыли, стремглав, безудержно,  в надежде скорого достижения
желанной цели.
     И  чем  быстрее  они  плыли, тем отчаяннее разгоралось  в  нем яростное
нетерпение  плоти.  Он  плыл без  устали, рвался  вперед изо  всех  сил, как
лосось,  несущий  к месту нереста всю свою жизненную  энергию до  единой, до
наипоследней, наиисчерпывающей капли. Он плыл,  готовый  умереть от любви. А
загадочная  Рыба-женщина,  увлекая его  все дальше и дальше в  глубь океана,
продолжала лететь по  волнам в  туче  брызг и сверкаю  щей радуге,  восхищая
Органа  жемчужной  теплотой,  стремительностью  и  гибкостью  тела.  Дыхание
занималось  от  совершенства  красоты   ее,  омываемой  синевой  и  белизной
завихряющихся струй.
     Они ни  о чем не говорили, они лишь неотрывно  смотрели друг  на друга,
пытаясь  вглядеться  в  потоках воды и брызгах  в  смутные очертания  лиц, и
безостановочно  мчались по  океану  в нетерпеливом, всевозрастающем ожидании
места и часа, предназначенных им судьбой...
     Но  они  никогда  не  достигали  того  места,  и  тот  час  никогда  не
наступал...
     В  большинстве  случаев   сны  его   кончались  ничем  -  внезапно  все
обрывалось,  исчезало,   как  дым.  И  тогда  он  оставался   в  недоумении.
По-настоящему  огорчался и  долго  потом тосковал,  испытывал чувство  некой
неудовлетворенности,  незавершенности.  Иной   раз,  спустя   много  времени
припоминал все с самого начала, задумывался всерьез - что бы все это значило
и к чему это, ибо в душе он верил, что то, что ему снилось, было больше, чем
сон. Ведь  обычный  сон если  и вспомнишь, то  вскоре забудешь  навсегда. От
такого  зряшного дела  голова  не  болела  бы,  мало  ли чего  приснится.  А
Рыбу-женщину  Орган никогда не забывал, думал, размышлял о ней  как о чем-то
таком, что действительно имело  и  имеет  место в  жизни. Поэтому,  пожалуй,
старик каждый раз искренне переживал, воспринимая свою встречу и неожиданную
разлуку с Рыбой-женщиной во сне как подлинное событие.
     Но, бывало,  сильнее,  всего  терзался он духом, когда  сон  завершался
тяжким  финалом.  В  таких  случаях  сокрушался он  с  великим  отчаяньем  и
прискорбием, не находя объяснения загадочному исходу сна.
     Снилось ему, что вот-вот доплывут они до заветного  места что  вот  уже
виден  вдали  какой-то  берег.  То был  берег  любви  -к нему  направлялись,
поспешали   они  что  есть  мочи,  охваченные  неистовым  желанием  поскорее
достигнуть этого  берега, где они смогут отдаться друг другу. Вот уже близко
совсем до  берега,  и вдруг с ходу врезались в песчаное дно  мелководья, где
воды ниже колена и где  плаванию  конец. Орган  спохватывался,  оглядывался:
Рыба-женщина бешено  колотилась в мелкой воде, тщетно  пытаясь  вырваться из
плена коварной отмели.  Обливаясь холодным  потом, Орган  бросался к  ней на
помощь.  Но  проходила  целая вечность, пока он, увязая в засасывающей,  как
болото,  трясине  дна, полз на коленях, волоча непослушные,  обмякшие, чужие
ноги.  Рыба-женщина  была совсем рядом,  рукой  дотянуться оставалось  самую
малость, но добираться до нее было мучительно,  он задыхался,  захлебывался,
проваливаясь  в  илистом дне,  запутывался 'в липнувших водорослях.  Но  еще
более мучительно было видеть, как трепыхалась, билась застрявшая на мели его
прекрасная  Рыба-женщина.  И  когда, наконец,  он  добирался  и, шатаясь  от
головокружения, шел к берегу, прижимая ее к  груди, он явственно слышал, как
панически стучало готовое разорваться на части сердце Рыбы-женщины, точно то
была схваченная в погоне птица-подранок. И от этого,  оттого, что он  нес ее
на руках, крепко прижимая к себе,  оттого, что до боли, всем существом своим
проникался нежностью  и  жалостью к  ней,  как  если  бы  он  нес  на  руках
беззащитное дитя, к горлу подкатывал тугой, горячий ком слез.  Растроганный,
стыдясь  Рыбы-женщины, он сдерживал себя, чтобы  не  заплакать.  Он нес  ее,
замирая сердцем, плавно передвигаясь, замирая и  зависая на лету в  воздухе,
думая  о  ней на каждом шагу.  А  она, Рыба-женщина, умоляла его,  в  слезах
заклинала,  чтобы  он отнес ее обратно в море,  на волю. Она задыхалась, она
умирала, она  не могла  любить его  вне  большого моря. Она плакала  и молча
смотрела  на  него  такими  просящими,  пронзительными  глазами,  что он  не
выдерживал. Поворачивал назад,  шел  через  отмель  к  морю, погружаясь  все
глубже и глубже в воду, и здесь осторожно выпускал ее из объятий.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0456 сек.