Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Военные книги

Виктор Некрасов - Рассказы

Скачать Виктор Некрасов - Рассказы


   4

   Весь следующий день Сенька просидел у входа в палатку и  смотрел  туда,
где рвутся бомбы.
   С передовой  шли  раненые,  и  он  искал  среди  них  знакомых.  Прошло
несколько человек из пятой и шестой  роты.  Он  хотел  их  остановить,  но
почему-то не сделал этого. Они прошли в перевязочную, а  Сенька  продолжал
сидеть и смотреть туда, за кустарник, где клубилось и громыхало небо,  где
остались Тимошка и Синцов, и  командир  взвода,  и  еще  человек  двадцать
ребят, с которыми он вместе жил, и из одного котелка ел, и  впятером  один
бычок курили.
   А может, их уже и в живых нет. А те, что  живые,  увидят  его,  Сеньку,
и...
   На третий  день  в  перевязочной  он  увидел  старшину  своей  роты.  В
Татьяновке, под Купянском, они жили с ним в одной хате. Сенька даже ремень
ему свой подарил - хороший, желтый, совсем новый. Неплохой  был  старшина.
Бойцы всегда были сыты. А что еще бойцу  от  старшины  надо?  Чтоб  кормил
хорошо и белье чаще менял. А что ругается, так это уж им,  старшинам,  так
положено. А Пушков хоть и много ругался, но о бойцах заботился крепко.
   После перевязки Сенька подошел к Пушкову. Он стоял у стола и ждал, пока
фельдшер напишет ему какую-то бумажку.
   - Здравствуйте, товарищ старшина, - негромко  сказал  Сенька  и  поднес
руку к пилотке.
   Старшина оглянулся и посмотрел на него, потом на его руку.
   - Тоже ранило? - спросил Сенька и стал глазами искать, куда же старшину
ранило.
   - Нет, - коротко ответил тот и отвернулся.
   Сенька переступил с ноги на ногу, посмотрел на такую знакомую,  широкую
спину, на свой постаревший ремень и опять спросил:
   - Ну, как там?.. На передовой...
   Старшина ничего  не  ответил,  стоял  и  смотрел,  как  фельдшер  пишет
бумажку: тот быстро-быстро водил пером по ней.
   "Не расслышал", - "подумал  Сенька  и  опять  собрался  задать  тот  же
вопрос: уж очень ему хотелось знать, живы ли  Тимошка  и  Синцов.  Но  тут
старшина круто повернулся и с разгона налетел на него.
   "Сейчас облает", - подумал Сенька. Но тот  не  облаял,  даже  слова  не
сказал, а, засовывая бумажку в боковой  карман,  пошел  к  выходу.  Сенька
постоял, потом тоже вышел.
   Старшина стоял у подводы и, насвистывая, взбивал сено.
   "Подойти к нему, попроситься - возьмет, может..."
   Старшина снимал с лошадей мешки с овсом и вставлял мундштуки.
   "Так прямо и скажу. Что угодно пускай  делают.  Гранаты  могу  бросать.
Патроны подносить..."
   Он вытер выступивший вдруг на лбу пот и подошел к повозке. Старшина уже
сидел в ней, умащиваясь.
   - Товарищ старшина...
   Пушков повернулся.
   Лицо у него было усталое и  какое-то  старое.  Он  здорово  похудел  за
последние дни.
   - Чего тебе?
   - Возьмите меня, товарищ старшина...
   Больше он ничего не смог сказать.
   - Тебя?
   Сенька мотнул головой. Во рту пересохло, и язык вдруг  стал  большой  и
неповоротливый. Старшина поправил шинель под собой.
   - Пошел, Сирко... - и дернул вожжи.
   Подвода затряслась по ухабам, подымая  тучи  пыли,  потом  скрылась  за
поворотом. Сенька проводил ее глазами, вошел в палатку и до  обеда  лежал,
уткнувшись лицом в солому.
   Больше он ни к кому уже не подходил.

   5

   На передовой что-то  изменилось.  Стрельба  приблизилась.  В  рощицу  и
вокруг нее сначала редко, а потом все чаще и чаще начали  падать  снаряды.
Раненых стало так много, что ими  заполнили  не  только  их  с  Ахрамеевым
палатку, но раскладывали их прямо на земле  в  кустах.  Доктора  и  сестры
сбивались с ног. Операционная работала круглые сутки без всякого перерыва.
Возле нее вырастали горы бинтов и ваты, и над ними тучами роились  зеленые
жирные мухи, и два раза в день эти горы куда-то выносили, а через  час-два
они опять вырастали.
   - Плохо дело, - говорили бойцы. - Авиация одолевает, дохнуть не дает...
   Бойцы были из разных полков, из разных дивизий, но все говорили одно  -
жмут немцы, спасу нет.
   Рядом с Сенькой положили худенького с наголо выбритой  круглой  головой
сержанта-разведчика. У него были большие, черные, вероятно когда-то  очень
веселые глаза. Ранен он был в обе ноги. Четырьмя  осколками.  Пятый  сидел
где-то в ключице. Лежал  он  все  время  на  спине,  но  не  стонал  и  не
жаловался, только воды все просил - у него был жар.
   - Где это тебя  так  разделало?  -  насколько  мог,  участливо  спросил
Сенька, - ему очень жалко было худенького сержанта.
   - На мине подорвался, в разведке, - сказал сержант  и,  тяжело  дыша  и
поминутно кашляя, стал  рассказывать,  как  он  с  тремя  разведчиками,  -
командира взвода убило, и он его заменил, - пошел  за  "языком",  как  они
достали этого "языка", а на обратном пути сбились, попали в минное поле, и
вот только он один и остался жив - всех  четверых,  с  фрицем  вместе,  на
клочки разорвало.
   Сенька молча слушал и сочувственно смотрел на сержанта.
   "Какой он худенький,  совсем  пацан",  -  думал  он  и  сравнивал  свою
мускулистую жилистую  руку  с  тоненькой,  совсем  как  у  девочки,  рукой
сержанта, выглядывавшей из рваного рукава.
   - Повезло тебе, - сказал Сенька.
   - Повезло, - улыбнулся сержант.
   - А ты давно воюешь?
   - Я? Дай бог. С первого дня. От  самой  границы.  Третий  раз  вот  уже
ранен.
   - Третий раз? - удивился Сенька.
   - Третий. Под Смоленском, под Ржевом и вот здесь теперь.
   - И все живой остаешься?
   -  Как  видишь,  -  сержант  медленно,  с   натугой   улыбнулся,   ему,
по-видимому, трудно было улыбаться. - Водички нету?
   - Я сейчас принесу, - сказал Сенька и побежал на кухню.
   Когда он вернулся, сержант лежал и тяжело дышал. Лицо его стало  совсем
красным.
   -  Жар,  должно  быть,  -  сказал  Сенька  и  поднес  кружку  к  сухим,
потрескавшимся губам сержанта. Тот  с  трудом  сделал  несколько  глотков,
откинулся назад и слабо выругался.
   - Обидно, черт возьми! - он опять выругался. - Не увижу  больше  ребят.
Перебьют всех, пока выздоровею.
   - Может, и не всех, - сказал Сенька.
   - Да и в полк другой пошлют. Все равно не увижу.
   - Тебе что - кости перебило?
   - Кости. На обеих ногах кости.
   Сенька смотрел на его  ноги  -  обмотанные  во  всю  длину,  толстые  и
какие-то квадратные, только кончики пальцев выглядывали.
   - Да, долго тебе лежать.
   - Долго, -  вздохнул  сержант  и  опять  попросил  пить.  -  С  полгода
проваляюсь. Как колода. А ребята воевать будут...
   Больше он ничего не сказал. Закрыл глаза  и  долго  лежал  с  закрытыми
глазами и тяжело дышал.
   "Как бы не помер", - подумал  Сенька,  и  ему  еще  более  жалко  стало
худенького сержанта. Он осторожно приподнял бритую голову его, - она  была
горяча, как огонь, - и подложил свою скатку.
   Ночью  сержант  стал  бредить  -  вспоминать  Полтаву,  Клашу,   ругать
какого-то старшину, - и Сенька всю ночь менял ему холодную, мокрую  тряпку
на лбу. К утру  бред  прошел,  жар  отпустил,  и  часа  два  сержант  спал
спокойно. Сенька тоже вздремнул.
   Только утром заметил Сенька, что у сержанта на груди Красная Звезда. На
одном уголке эмаль облупилась.  "Такой  молоденький  -  и  уже  орден",  -
подумал Сенька и побежал за завтраком.
   - За что это ты орден получил? - спросил потом Сенька, кормя сержанта с
ложечки.
   - За что дают, за то и получил, - уклончиво ответил Николай, - сержанта
звали Николаем, - и облизал ложку.
   - И давно получил?
   - Давно.
   "Смелый, должно быть, - подумал Сенька. - По морде видать, что  смелый.
А ведь такой худенький, хлипкий".
   После завтрака Николаю захотелось оправиться, и Сенька бегал за судном,
- оно было одно на весь санбат, и  на  него  была  очередь,  -  и  помогал
Николаю с ним сладить.
   - Ты мировая няня, - сказал Николай, и Сеньке это было ужасно приятно.
   Когда Николая  унесли  на  перевязку,  Сенька  нарвал  свежей  травы  и
подложил под плащ-палатку, на которой Николай лежал. А на обед выклянчил у
повара лишний кусок мяса, но у Николая не было аппетита,  и  пришлось  ему
самому съесть.
   - Аппетитец у тебя - дай бог, - улыбнулся Николай.
   Сенька смутился и отставил котелок.
   - А мне вот не лезет ничего. Тошнит чего-то.
   - Это от жару.
   - А вот пить... Ведро бы зараз выпил.
   - Дать? - спросил Сенька и потянулся за кружкой.
   - Дай.
   Николай, морщась от боли, но  с  аппетитом  выпил  поллитровую  кружку,
откинулся на скатку и стал смотреть на голубой ослепительный  кусок  неба,
видневшийся в отверстие палатки.
   Часам к трем, когда солнце стало особенно припекать, Николай  попросил,
чтобы его вынесли на двор, - палатка накалилась, и у него заболела голова.
Сенька выпросил у лейтенанта, лежавшего в углу, плащ-палатку и растянул ее
так между кустами, что солнце совсем не мешало Николаю. Сам он пристроился
рядом, отгонял лопухом от  Николая  мух,  скручивал  ему  папиросы,  -  он
довольно ловко научился это делать рукой и коленом, -  и  бегал  на  кухню
прикуривать.
   Над головой время от  времени  пролетали  самолеты  и  бомбили  большой
кудрявый лес километрах в пяти отсюда - там стояла артиллерия  и  какая-то
кавалерийская часть.
   Так они лежали - Сенька на животе, Николай на  спине  -  и  говорили  о
"юнкерсах", об артиллерии, о кавалерии, о том, как плохо приходится  ей  в
эту войну. Николай  здорово  разбирался  во  всех  видах  самолетов,  учил
Сеньку, как отличать "юнкере" от "хейнкеля" и "Мессершмитта-110", как надо
стрелять в самолет, когда он низко летит. Потом им надоело  разговаривать,
и они просто  лежали  и  смотрели  на  небо,  следя  за  косяками  летящих
бомбардировщиков.
   Подъехали две машины с ранеными. Их быстро разгрузили под деревьями,  а
машины загнали в кусты. Опять стало пусто, только часовой у палатки  ходил
взад и вперед, перекладывая винтовку из руки в руку.
   - И чего это он все ходит и ходит? - спросил вдруг Николай,  смотря  на
часового. - На передовой людей не хватает, а он здесь торчит.
   - Положено так, должно быть, - уклончиво ответил Сенька и стал возиться
с плащ-палаткой. - Перетянуть, что ли, а то солнце заходит.
   - Может, дезертиры тут с нами лежат? А? Как ты думаешь?
   Сенька ничего не ответил. Стоя на коленях, он натягивал плащ-палатку.
   - А ты знаешь, - помолчав, сказал Николай, - по-моему, тот, что рядом с
тобой лежит, самострельщик. Вид у него какой-то такой...
   - Может быть, - неопределенно ответил Сенька. - Тебе воды не  принести?
- Сенька встал. - Там, на кухне, свежей, кажется, привезли.
   - Не стоит, не хочется. А я вот с ними бы не  цацкался.  Лечат  чего-то
их, возятся. Кому это надо? Люди там, - он кивнул головой в  сторону,  где
день и ночь громыхало, - из кожи вон лезут, держат, а эти сволочи о  шкуре
своей только думают... Пострелял бы их всех к чертовой  матери.  Дай-ка  я
докурю.
   Сенька протянул окурок.
   - И, знаешь, - Николай с трудом повернул голову, чтоб увидеть Сеньку, -
их сразу отличить можно. Морды воротят, в глаза не смотрят. Чувствуют вину
свою, гады, - он вдруг засмеялся. - Вот у тебя тоже левая ладонь -  совсем
самострельщик. Тебя чем это? Пулей или осколком?
   - Пулей, - чуть слышно ответил Сенька и побежал с котелком на кухню.

   6

   Вечером пришел приказ переходить на другое  место.  Вся  ночь  ушла  на
переезд. Сенька сам устроил Николая в  машине  и  ехал  все  время  рядом,
поддерживая его. Николай лежал у  самой  кабины,  там  меньше  трясло.  На
ухабах он крепко хватал Сенькину руку, но ни разу не пикнул.  Дорога  была
отвратительная.
   На новом месте Николая с Сенькой чуть не разлучили. Сенька долго  бегал
за старшим врачом, командиром батальона, но те даже и слушать  не  хотели,
отмахивались - дел и так по  горло:  машина  с  инструментами  застряла  в
дороге, а новые раненые стали уже поступать. Только под самое утро  Сенька
договорился с каким-то фельдшером, и Николая положили в Сенькину  палатку,
хотя в ней, кроме него и Ахрамеева, были только "черепники".
   Весь следующий день они спали.
   Вечером пришел старший врач,  грузный,  с  сонными  маленькими  глазами
армянин, посмотрел на  Сенькину  руку,  сказал,  что  недельки  через  две
выписывать уже можно, а Николая велел записать в список для эвакуации.
   - Придется поваляться, молодой человек. Боюсь, как бы  легкое  не  было
задето.
   Николай только вздохнул.
   Но прошел день, и еще день, и еще один, а Николая все не  эвакуировали.
Машин было всего три - две полуторки и одна трехтонка - и в первую очередь
отправляли "животиков" и "черепников". Раненых с каждым  днем  становилось
все больше и больше. Фронт медленно, но упорно двигался на восток. Круглые
сутки гудела артиллерия. Над передовой висела авиация.
   Дни стояли жаркие. Одолевали мухи. По  вечерам  -  комары.  Раскаленный
воздух дрожал над потрескавшейся землей. Серые от пыли  листья  беспомощно
висели над головой. Медленно ползло по бесцветному от  жары  и  пыли  небу
ленивое июльское солнце.
   Сеньку в палатке прозвали  Николаевым  адъютантом.  Он  ни  на  шаг  не
отходил от него - мыл, кормил, поил, выносил судно. Спер на кухне  большую
медную кружку, чтоб у Николая все время под  руками  была  холодная  вода,
приносил откуда-то вишни, усиленно пичкал где-то раздобытым  стрептоцидом,
отдавал свою порцию водки, говоря, что не  может  в  такую  жару  пить,  и
Николай с трудом, морщась, глотал ее, хотя ему тоже не хотелось, -  просто
чтоб не обижать Сеньку.
   Николаю становилось лучше. Температура упала -  выше  37,5  -  37,6  не
подымалась. По вечерам, когда все в палатке  засыпали  и  только  наиболее
тяжелые ворочались и стонали, Сенька с  Николаем  долго  болтали  в  своем
углу. Сенька полюбил эти вечера. Где-то над  самой  головой  успокоительно
стрекотали ночные "кукурузники", а они лежали и перемигивались папиросами.
   - Ты за лисицами охотился? - спрашивал Сенька.
   - Нет, не охотился, - отвечал Николай.
   - А за медведями?
   - И за медведями не охотился.
   - Приезжай тогда после войны ко мне. Я тебя научу охотиться. У нас  там
горностаи, куницы есть, а белок...
   И Сенька со всеми подробностями рассказывал, как он с отцом на охоту  в
тайгу ходил на целую неделю, и как медведь чуть не оторвал хвост Цыгану, и
с тех пор шерсть из него стала вылезать и хвост совсем стал голый.
   Николай слушал, иногда покашливая, потом спрашивал:
   - А за кукушками ты охотился?
   - Кто ж за ними охотится? Кому они нужны? - смеялся Сенька.
   - А я вот охотился.
   - Врешь.
   - Зачем вру? Они там большие, жирные, пуда в три-четыре весом.
   - Где ж это такие кукушки?
   - В Финляндии такие кукушки.
   - А ты и в Финляндии был?
   - Был. Кякисальми - слыхал? Нет? Тем лучше. Я добровольцем  тогда  был.
Вот эти два пальца отморозил тогда. И на ноге, на левой, четыре.
   - Ты и орден там получил? - спросил Сенька.
   - Там...
   Сенька выждал немного, думая, что Николай  еще  что-нибудь  скажет,  но
Николай ничего не говорил. Тогда Сенька спросил:
   - А за что ты его получил?
   - Чудак ты, Сенька. За что да за что. За войну, конечно.
   - Нет... За что именно?
   - Черт его знает. В разведку ходил. "Языка" ловил.
   "Врет, - подумал Сенька, - наверное, танк подбил или  генерала  в  плен
взял..."
   Некоторое  время  они  лежали  молча,  прислушиваясь  к  звону   ночных
кузнечиков. Полы палатки  были  приподняты,  и  над  головами  видны  были
звезды. Где-то сверкали зарницы.
   - Эх, Сенька, Сенька... - тихо сказал Николай. - Жаль, что не  в  одной
части мы с тобой. Взял бы я тебя к себе.  Хороший  бы  разведчик  из  тебя
получился. Раз охотник - значит, и разведчик. Помкомвзводом бы назначил.
   - Я карту не умею читать, - сказал Сенька.
   -  Научился  бы.  -  Николай,  помолчав,  вздохнул.  -  А  завтра  меня
эвакуируют. Это уже точно.  Доктор  сказал.  В  тыл  повезут.  Ты  воевать
будешь, а я месяца четыре бока отлеживать где-нибудь  в  Челябинске,  -  и
опять помолчал. - А до чего не хочется, Сенька, если бы ты знал...
   Сенька ничего не ответил.
   Больше всего в жизни ему хотелось сейчас быть у Николая  помкомвзводом.
Ох, как бы он у него работал... И обязательно бы сделал  что-нибудь  очень
геройское. Так, чтоб все о нем заговорили. И орден бы  ему  дали.  И  чтоб
обязательно геройский этот поступок на глазах у Николая  был  сделан.  Или
нет, наоборот. Он придет потом, после геройского поступка к Николаю, а  на
груди - орден. Все равно какой -  Красная  Звезда  или  Красное  Знамя,  -
Красное Знамя, конечно, лучше.  И  Николай  спросит  его:  "За  что  орден
получил, Сенька?" А он небрежно так, закуривая, скажет: "За что  дают,  за
то и получил". И сколько бы Николай  ни  допытывался,  ни  за  что  бы  не
сказал...
   На следующий день Николая тоже не эвакуировали. Где-то разбомбили мост,
и машины стали ходить вкруговую. К тому же  одна  поломалась,  и  работали
теперь только две.
   Целый день шел дождь. Палатка была дырявая - посечена  осколками,  -  и
дождь тоненькими струйками, точно душ, орошал бойцов. Но никто не ворчал -
уж больно жара надоела.
   - Да и ребята на передовой отдохнут  малость,  -  смеялись  раненые,  -
меньше будут головы кверху задирать.
   Сенька достал в  соседней  палатке  потрепанную,  без  начала  и  конца
книжечку - пьесу Гоголя "Женитьба" - и, водя пальцами по  строчкам,  читал
вслух. И хотя читал он медленно, запинаясь -  мешали  какие-то  незнакомые
буквы, - всем очень нравилось, и смеялись дружно и весело.
   Как раз когда Сенька  дошел  до  того  места,  где  Подколесин  в  окно
выскочил, в палатку вошел красноармеец.
   - Тебе чего? - строго спросил Сенька, не отрывая пальца от книги,  чтоб
не потерять места. - Видишь, заняты люди.
   Красноармеец равнодушно  посмотрел  на  Сеньку,  прислонил  винтовку  к
подпиравшему палатку шесту и стал искать что-то в кармане.
   - Ну, долго искать будешь?
   Красноармеец нашел наконец нужную бумажку и таким же равнодушным, как и
глаза его, голосом сказал:
   - Самострельщики тут которые? На двор выходи. Следователь вызывает...
   У Сеньки запрыгали буквы перед  глазами.  Он  даже  не  расслышал,  как
произнесли его фамилию. Он встал и, ни на кого не глядя, вышел из палатки.
   Потом он стоял перед каким-то лейтенантом с усиками.  Лейтенант  что-то
спрашивал. Сенька отвечал. Потом лейтенант велел ему сесть. Он сел и  стал
вырывать из бинта белые ниточки одну за другой.  Голос  у  лейтенанта  был
тихий и спокойный, но говорил он очень  по-городскому,  и  Сенька  не  все
понимал.  Слова  лейтенанта  как-то  не  задерживались  в  нем,  проходили
насквозь. Он сидел на траве, поджав по-турецки ноги, смотрел  на  круглое,
розовое, чисто выбритое лицо лейтенанта, на тоненькие,  как  две  ниточки,
усики и ждал, когда ему разрешат уйти. И  когда  лейтенант  встал  и  стал
застегивать планшетку, Сенька понял, что разговор кончился, что ему  можно
идти, и тоже встал.
   В палатку он не вошел.  Он  лег  на  траву  под  расщепленным  дубом  и
пролежал там до самого вечера. Несколько раз  подходил  к  нему  Ахрамеев.
Сенька делал вид, что спит. В  последний  раз  Ахрамеев  пришел  и  уселся
рядом.  Сенька  лежал  с  закрытыми  глазами,  слушая,   как   возится   и
покряхтывает рядом Ахрамеев, потом повернулся  и  посмотрел  ему  прямо  в
глаза.
   - Чего тебе надо от меня?
   Ахрамеев пожевал губами и криво улыбнулся.
   - Как чего? Время настало...
   - Какое время?
   Ахрамеев опять криво усмехнулся.
   - Какое время... Драпать время... Часа через два стемнеет... А тут село
в трех километрах. Найдем дуру какую-нибудь - и...
   Сенька почувствовал, как лицо, уши, шея его заливаются кровью.
   - Иди ты к... - и сжал кулак.
   Ахрамеев что-то еще хотел сказать, но запнулся, искоса как-то посмотрел
на Сеньку, встал и, стряхнув с колен  землю,  быстро  зашагал  к  палатке.
Сенька перевернулся на живот и уткнулся лицом в согнутые руки.
   Когда совсем стемнело, Сенька вернулся в  палатку.  Он  долго  стоял  у
входа, прислушиваясь, что делается внутри. Потом вошел. Николай уже  спал,
закрывшись шинелью. Сенька принес свежей воды из кухни, лег на свою солому
и всю ночь пролежал с открытыми глазами. Под утро он все-таки заснул.
   Проснулся поздно, когда все уже позавтракали. У изголовья стоял котелок
каши, Николай лежал и смотрел куда-то вверх. Сенька встал. Николай даже не
пошевельнулся. Сенька вышел и принес чай. Потом тихо спросил Николая:
   - Кушать будешь?
   Николай ничего не ответил. Лежал и смотрел вверх.
   Целый день Сенька пролежал под дубом. Когда вернулся,  Николая  уже  не
было. На его месте лежал другой. Котелок  с  остывшей  кашей,  нетронутый,
стоял на прежнем месте.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0958 сек.