Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Константин Михайлович Станюкович - Василий Иванович

Скачать Константин Михайлович Станюкович - Василий Иванович

        
        "III"

     С  этой почтенной дамой у  Василия Ивановича,  как  и  у  многих старых
моряков,  было-таки немало сходства. Он не меньше ее был влюблен в чистоту и
порядок и на служение им положил свою душу, добровольно создав себе из своей
обязанности, и без того не легкой, нечто вроде подвижничества.
     С утра до вечера,  и в море, и на якоре, Василий Иванович вертится, как
белка  в  колесе,  наблюдая,  чтобы  клипер  был  "игрушкой",  чтобы  работы
"горели". Он искренне скорбел, если паруса крепились не в четыре минуты, а в
пять,  и приходил в отчаяние,  если на другом судне работали скорее,  чем на
клипере.  Он хмурил брови при виде пятна на борту и  не на шутку волновался,
поймав  гардемарина,  который  осмеливался,  по  молодости лет,  плюнуть  на
палубу, а не за борт.
     Тогда  Василий  Иванович  весь   краснел  и   петухом  набрасывался  на
преступника.
     - Как  же  это  можно-с!  Палуба,  можно сказать,  в  некотором роде-с,
священное место-с,  а вы,  с позволения сказать-с,  плюете-с! - взволнованно
говорил  Василий  Иванович,   прибавляя  в   таких  случаях,   для   большей
внушительности,  "с". - Вы плюнете-с, другой плюнет-с, третий харкнет-с - во
что  обратится тогда палуба-с!  Вам бы  пример подавать нижним чинам,  а  не
плевать-с... Этого нельзя-с, господин гардемарин!
     "Господин  гардемарин" выслушивал выговор,  приложив  руку  к  козырьку
фуражки  и  стараясь  сохранить на  лице  самую  серьезную мину.  И  Василий
Иванович отходил, нервно поводя плечами и теребя свои усы.
     Минут через пять - десять Василий Иванович обыкновенно снова подходил к
провинившемуся и,  взяв  его  под  руку,  уже  весело замечал своим обычным,
добродушным тоном, каким говорил не по службе:
     - А  вы,  батенька,  не будьте в претензии,  что я вас распушил...  Без
этого нельзя! Служба - службой, а дружба - дружбой, голубчик!
     И, стараясь загладить неприятное впечатление выговора, Василий Иванович
пускался рассказывать,  как его,  бывало,  "разносили" ("тогда этих нынешних
деликатностей не  было,  батенька!") и  нередко угащивал стаканом портера из
своего собственного запаса.
     - Выпейте, батенька! Это здоровый напиток! - ласково приговаривал он.
     В  заботах о  клипере сосредоточивались все интересы Василия Ивановича.
Других,  казалось,  он  не знал или по крайней мере забывал о  них на время.
Всегда занятый,  умевший создать себе заботы,  если их  не было,  из пустяка
сделать серьезный вопрос,  -  Василий Иванович наполнял таким образом жизнь,
не зная скуки, не нуждаясь в чтении, не тяготясь однообразием судовой жизни.
Поглощенный службой,  он,  казалось, был вполне доволен и счастлив, и долгое
плавание ему было нипочем. Ничто его не тянуло в Россию. Ни мать, ни сестра,
ни невеста не ждали его возвращения.
     Он  был  одним  из  тех  скромных морских служак,  которые тянут лямку,
никогда не  выдаваясь,  ни  на что не претендуя и  всегда оставаясь в  тени.
Исправный,  исполнительный офицер,  добрый  товарищ,  не  знавший  интриг  и
служебного пролазничества,  он никогда никуда не просился и  всегда старался
быть подалее от начальства, словно боясь, как бы его не заметили. Лишь через
пятнадцать лет службы Василия Ивановича, наконец, назначили старшим офицером
на судно,  отправлявшееся в  кругосветное плавание,  и то благодаря хлопотам
командира,  давно знавшего Василия Ивановича.  Сам он  никогда бы не решился
беспокоить высшее начальство,  уверенный,  что  оно  само  знает,  кто  чего
достоин.  Вдобавок он  и  трусил  начальства,  терялся в  его  присутствии и
временами совсем ошалевал.  Смотр  какого-нибудь адмирала бывал для  Василия
Ивановича настоящей пыткой.  Он  заранее волновался,  и  хотя знал,  что  на
клипере все в исправности, а все-таки трусил.
     - А  вдруг он  да  что-нибудь заметит!  -  говорил обыкновенно в  таких
случаях Василий Иванович и,  лично храбрый,  не  терявшийся во  время бурь и
непогод,   он  падал  духом  и  тихонько  крестился,   чтобы  все  "промело"
благополучно.
     Разумеется,  по большей части все "прометало" благополучно,  и  Василий
Иванович радостно пыхтел, когда адмиральская гичка отваливала от борта.
     - Антонов!   -   весело   кричал  своему  вестовому  Василий  Иванович,
спускаясь,  после проводов адмирала,  в кают-компанию, - достань-ка, братец,
бутылочку портерку!
     И,  весь красный и  вспотевший от пережитых тревог и волнений,  Василий
Иванович  с  жадностью  выпивал  стакан-другой  "здорового напитка",  угощал
радушно желающих и мало-помалу приходил в себя.


        "IV"

     Хотя  Василий  Иванович и  "донимал чистотой",  но  никакого страха  не
наводил на матросов,  и матросы были расположены к старшему офицеру. Правда,
матросское остроумие прозвало его Чистотой Иванычем, но в этом прозвище было
больше добродушного юмора, чем злобы.
     - Чистота,  ребята,  идет! - шепчет, бывало, матрос соседям, завидя, во
время утренней уборки,  приближавшуюся круглую фигурку Василия Ивановича,  и
начинал тереть  какой-нибудь медный болт,  и  без  того  сверкающий,  еще  с
большим ожесточением.
     И Василий Иванович рад.
     - Чище его,  братец,  чище его,  каналью!  -  говорит,  останавливаясь,
Василий Иванович. - Чтобы горел, понимаешь?
     - Есть, ваше благородие! - отвечает матрос.
     Василий Иванович несется далее и уже шумит на баке, указывая пальцем на
какой-нибудь милосияющий блочек,  а  матросы улыбаются,  уменьшая,  по уходе
старшего офицера, свое ожесточение против меди.
     - Наша Чистота не жалеет, братцы, суконок!
     - И носит же его, даром что пузастый... Ишь расшумелся!
     - Шуметь - шумит, а ведь добер...
     - Это  что  и  говорить -  правильный человек...  Вот  только  чистотой
донимает.
     - Одно слово... Чистота Иваныч! - посмеиваются матросы.
     По   своим   теоретическим  "морским"  убеждениям  Василий  Иванович  -
"умеренный дантист" и  линек считает в  некоторых случаях недурным средством
исправления.
     - Нельзя иногда и не "смазать"!  -  говорит Василий Иванович.  - Нельзя
бывает  в  крайнем случае  и  не  "всыпать"...  Всыпал небольшую порцию и...
шабаш... Не под суд же отдавать... Пропадет человек!
     Однако  Василий Иванович,  по  доброте своего  характера,  крайне редко
применяет на практике свои принципы (хотя и не скрывает их).  Если случалось
иногда,  в минуты вспышки,  когда марсафал отдадут не вовремя или где-нибудь
"заест" шкот,  Василий Иванович,  в  дополнение к  обильным приветствиям,  и
смажет кого-нибудь, то смажет, по выражению матросов, вовсе "без чувства".
     - Ровно   комар   кусанул!   -   смеются  потом   матросы,   собравшись
"полясничать" на баке...  - У нашего Чистоты Иваныча рука, братцы, легкая. А
был у нас на фрегате старший офицер,  так я вам скажу...  рука!  И опять же,
бил зря... Озвереет и чешет... - рассказывает кто-нибудь из матросов.
     - Много их есть таких!.. - подтверждают другие.
     - А наш-то, надо правду говорить, зря не дерется! Да и в кои веки!
     Обыкновенно  Василий   Иванович  после   кулачной  расправы  чувствовал
какую-то неловкость.  Не то чтобы он испытывал угрызение совести... нет - он
смазал за  дело!  -  а  все-таки ему было как-то  не по себе,  особенно если
наказанный матрос  был  из  числа  безответных.  Вдобавок и  веяния  времени
оказывали свое влияние -  то был расцвет шестидесятых годов -  и капитан был
враг  подобных наказаний,  и  благодаря влиянию  этого  человека на  клипере
телесные наказания были изгнаны из употребления{431} задолго до официального
их уничтожения.
     Еще  в  начале  плавания,  вскоре  по  выходе  из  Кронштадта,  капитан
пригласил однажды к  себе в  каюту офицеров и  гардемаринов и  высказал свои
взгляды  на   отношения  к   матросам  -   взгляды,   совсем   непохожие  на
существовавшие тогда во  флоте.  Он  рекомендовал господам офицерам избегать
телесных наказаний и  кулачной расправы,  надеясь,  что  ни  дисциплина,  ни
"морской дух" не пострадают от этого.
     Капитанский спич произвел сильное впечатление,  особенно на молодежь. В
порыве  энтузиазма  в   кают-компании  вскоре  состоялось  даже   решение  -
незначительным,  впрочем,  большинством голосов,  - не браниться и за каждое
бранное  слово,  обращенное  к  матросу,  вносить  штраф.  Василий  Иванович
чистосердечно объявил, что он не присоединяется к такому решению, и тогда же
выразил сомнение в  осуществимости плана.  Он  оказался прав.  Выполнить это
самоотверженное постановление оказалось сверх  сил  моряков,  и  вскоре  его
отменили,  -  иначе очень многим пришлось бы  не  только сидеть без  копейки
жалованья, но и войти в неоплатные долги.
     И капитан,  всегда сдержанный, мягкий и снисходительный, бывало, только
морщился,  когда во время аврала на клипере раздавалась ругань, увеличиваясь
crescendo* по  мере расстояния от  мостика,  где  взад и  вперед молча ходил
капитан и  где,  распоряжаясь авралом,  простирал иногда в  отчаянии руки  к
небесам Василий Иванович,  ругаясь себе  под  нос,  что  работа шла  тихо и,
наконец,  не  выдерживал -  летел на  бак  и  там давал волю языку своему по
поводу какой-нибудь "заевшей" снасти.
     ______________
     * нарастая (ит.).

     В   кают-компании  любили  Василия  Ивановича  за   его  правдивость  и
добродушие и  признавали его  авторитет  в  знании  морского  дела.  Многие,
правда,  находили,  что он  уж  чересчур влюблен в  "чистоту и  порядок",  а
некоторые из молодежи,  кроме того,  ставили на счет Василию Ивановичу и его
морские  принципы,  считая  их  отсталыми.  Василий  Иванович это  знал,  но
продолжал исполнять свое дело по своему разумению.
     Слушает,  бывало,  Василий  Иванович,  по  обыкновению молча,  когда  в
кают-компании поднимается после обеда какой-нибудь спор по поводу щекотливых
вопросов,   и  редко  вмешивается.  Но  если  он  заметит,  что  молоденький
гардемарин слишком  пылко  возмущается взглядами своего  оппонента,  Василий
Иванович непременно заметит:
     - Все это отлично,  что вы говорите...  Гуманные,  благородные взгляды,
спору  нет...   Ну,   и   разные  там  философии:   "отчего  да  почему?"  -
превосходно-с,  но только протяните-ка,  батенька,  лямку с  наше,  и  тогда
посмотрим,  каким будете вы в наши годы...  А теперь - молода, в Саксонии не
была!  Выпейте-ка лучше портерку, милый человек, да оставьте Фому Фомича при
его взглядах...
     - Ну уж извините,  Василий Иванович,  извините-с! Ни теперь, ни после я
не изменю своим убеждениям, - горячится юнец с взбитым вихорком.
     - И дай вам бог,  дай вам бог не изменять им!.. Но сперва надо испытать
себя,  выдержать,  знаете ли,  несколько житейских штормиков, как мы с Фомой
Фомичом! - добродушно прибавлял Василий Иванович.
     Фома Фомич, пожилой и невзрачный артиллерист, безнадежно тянувший лямку
в  вечном подчинении,  поручик,  несмотря на  свои сорок пять лет от  роду и
двадцать пять лет службы,  - видимо, начинал сердиться на этого "мальчишку",
который  бегал  еще   с   "разрезной  бизанью"  (то  есть  в   незастегнутых
панталончиках) в  то  время,  когда Фома Фомич уж  давно был прапорщиком.  А
между  тем  через  год-другой -  смотришь,  этот  же  самый  мальчишка будет
начальником того же Фомы Фомича, только потому, что Фома Фомич принадлежал к
тем обойденным,  забитым судьбою,  служебным "париям"{432}, которые известны
во флоте под названием штурманов, механиков и морских артиллеристов*.
     ______________
     *  Недавно корпус штурманов и  морских артиллеристов упразднен{432},  и
прежнему антагонизму между  разными родами  службы  более  не  будет  места.
(Прим. автора.)

     Некрасивое,  скуластое,  с выпученными глазами,  как у быка,  лицо Фомы
Фомича начинает багроветь.  Уж он не прочь "оборвать" мальчишку, пока он еще
младше чином, и излить на него запас зависти и злобы, хотя и подавленной, но
вечно питаемой обойденными,  униженными офицерами корпусов вообще к морякам,
- но Василий Иванович не зевает и вмешивается в спор,  стараясь смягчить его
острый характер.
     Он опять предлагает стаканчик портеру,  на этот раз Фоме Фомичу,  затем
начинает рассказывать, обращаясь к нему, какой-нибудь эпизод из своей службы
и  в  то  же время беспокойно посматривает:  не догадается ли другой спорщик
выйти из кают-компании. Но на этот раз маневры Василия Ивановича не удаются.
Едва он кончил рассказ, как Фома Фомич в нетерпении поворачивает лицо свое к
юнцу, который, в свою очередь, приготовился к бою, словно молодой петух.
     Тогда Василий Иванович "вдруг вспоминает", что ему нужно переговорить с
Фомой Фомичом по службе насчет крюйт-камеры,  и тихонько уводит с собою Фому
Фомича наверх. Он сперва действительно начинает речь о каких-нибудь работах,
относящихся к ведению артиллериста,  но,  не умея хитрить,  скоро путается и
под конец говорит:
     - Я  ведь нарочно все это...  обеспокоил вас...  Уж  вы извините,  Фома
Фомич...  Вы разгорячились... он разгорячился... долго ли и до ссоры!.. А вы
ведь знаете,  Фома Фомич,  - мы с вами, слава богу, не пижоны, - что ссора в
кают-компании - последнее дело... Это не на берегу, где люди поссорились, да
и разошлись...  Тут волей-неволей,  а всегда вместе...  Ну,  вы и старше,  и
рассудительнее,  и похладнокровней -  вам бы, знаете ли, и попридержаться...
Юнцу труднее... Молодо, зелено. Долго ли ему увлечься...
     - Он,  Василий Иванович,  всегда лезет со спорами... Он забывает, что я
не  молокосос,  а  старший  артиллерийский офицер!  -  говорит  с  обидчивым
раздражением Фома Фомич, вращая своими выпученными белками... - Какой-нибудь
тут маменькин сынок...  папенька -  адмирал... так уж он и воображает!.. Ты,
брат,  прежде усы хоть заведи и тогда разводи... А то: "допотопные взгляды"!
Вы  ведь слышали,  Василий Иванович,  как  он  это  сказал и  как  при  этом
взглянул?   Точно  я,  с  позволения  сказать,  в  самом  деле  какой-нибудь
допотопный зверь-с... Все же, хоть я и не адмиральский там сын, а надо иметь
уважение...  Славу богу,  двадцать пять лет отзвонил... И вдруг какой-нибудь
мальчишка...
     - Уж я его распушу,  Фома Фомич, распушу... Будет помнить! Только вы на
него не сердитесь... Ведь он, по совести говоря, и не думал вас оскорбить...
Ей-богу, не думал... Так, в пылу спора увлекся... ну, и трудно бывает всякое
лыко да в строку!  Все мы,  кажется, слава богу, живем по-товарищески... все
вас уважают...
     Василий Иванович как-то умел успокоить, и после такой беседы Фома Фомич
возвращался в  кают-компанию  значительно смягченный и,  во  всяком  случае,
уверенный, что его и не думали сравнивать с допотопным зверем.
     В  свою очередь,  и  гардемарин с  задорным вихорком призывался в каюту
Василия Ивановича и получал там "порцию" советов.
     - Философии-с  разные разводите,  батенька,  а  забываете,  что  грешно
обижать людей! - начинал обыкновенно "пушить" Василий Иванович, усадив гостя
на табуретку.  -  Фома Фомич по-своему смотрит на вещи,  я - по-своему, вы -
по-своему...  ну, и оставьте Фому Фомича в покое... Эка на кого напали... На
Фому Фомича!  Сами знаете,  что служба ему не  мать,  а  мачеха,  а  вы  еще
подбавляете ему горечи...  Можно спорить, уж если так хочется, но не обижать
человека... А то прямо и брякнули: "допотопные взгляды". А если бы он вам на
это ответил резкостью...  вы бы ему еще...  вот и  ссора...  И из-за чего-то
ссора?  Из-за выеденного яйца!  Какой ни на есть Фома Фомич,  допотопный или
нет, а он добрый человек и честно исполняет свое дело...
     - Я  не  думал обижать Фому  Фомича...  Я  вообще говорил о  допотопных
взглядах... С чего это он взял...
     - Не думали,  а обидели...  Вы -  "вообще", а он на свой счет принял...
Эх,  батенька!.. У вас-то вся жизнь впереди, надежды там разные, - даст бог,
адмиралом будете,  что ли,  -  а ведь у Фомы Фомича ничего этого нет...  Тер
лямку весь век и умрет,  пожалуй, в капитанском чине... Вот он и мнителен, и
от  всякого  неосторожного  слова  готов  обидеться...   А  вы  еще  шпильки
подпускаете...  Это,  милый человек,  не  по-рыцарски...  Надо  беречь чужое
самолюбие,  если оно никому не вредит,  а не то что раздражать его...  Уж вы
сердитесь не сердитесь на меня,  а я, как старший товарищ, считаю долгом вам
сказать это... И что за страсть у вас спорить! - удивлялся Василий Иванович.
- Фому Фомича вы не переделаете,  а  только раздражите...  Да и  кому вредит
Фома Фомич?  Я  бы,  знаете ли,  на вашем месте,  объяснил ему,  что не имел
намерения его  оскорбить...  За  что  его  обижать?  И  без  того судьба его
обидела!
     Кажется,   не   особенно  мудрые  были  слова  Василия  Ивановича,   но
товарищеский  тон  их  и,  главное,  сердечная  теплота,  которой  они  были
проникнуты,  делали свое дело.  Гардемарин с  задорным вихорком объяснялся с
Фомой Фомичом,  и Василий Иванович радовался более всех,  видя,  что снова в
кают-компании царствуют мир  и  согласие и  нет никаких интриг.  К  интригам
Василий Иванович питал страх и отвращение.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0976 сек.