Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Константин Михайлович Станюкович - Василий Иванович

Скачать Константин Михайлович Станюкович - Василий Иванович



        "VI"

     Капитанский вельбот и  катер с офицерами давно уж отвалили от борта,  а
Василий  Иванович все  еще  сидит  на  своем  обычном месте,  на  диване,  в
опустевшей кают-компании,  отпивая медленными глотками второй  стакан чаю  и
дымя  папироской.  Делать Василию Ивановичу было решительно нечего;  капитан
просил  дать  отдых  команде и  никаких учений не  производить;  приводить в
порядок ничего не  оставалось -  все  было  в  порядке;  распоряжения насчет
будущих работ были сделаны,  так  что Василию Ивановичу поневоле приходилось
благодушествовать, стараясь как-нибудь убить время до полудня, когда подадут
обед, и затем уж можно будет вздремнуть часок-другой...
     Василий Иванович выкуривал папиросу за папиросой,  мечтал о том, как он
проведет вечер на  берегу,  и  по  временам издавал какие-то  неопределенные
звуки томления от жары,  вытирая вспотевшее,  раскрасневшееся лицо... Второй
стакан допит,  четвертая папироса докурена,  вопрос об ужине на берегу давно
решен...  Жарко,  томительно  жарко...  Разве  боцмана  позвать  и  еще  раз
потолковать с  ним  насчет тяги  такелажа?..  Но  Василий Иванович уж  давно
толковал об этом,  да и жаль беспокоить боцмана... "Надо и ему вздохнуть!.."
- думает  Василий  Иванович и  начинает насвистывать свой  любимый мотив  из
"Роберта-Дьявола"{442}... В это время заботливый вестовой Антонов, давно уже
исполняющий обязанности камердинера Василия Ивановича,  словно понимая,  что
барин его может "заскучить", появляется в кают-компании и докладывает:
     - Прикажете, ваше благородие, еще чаю?
     - Жарко, братец...
     - Точно так, ваше благородие... Настоящее пекло!
     - А чай есть?
     - Целый чайник...
     - Ну, дай, пожалуй, - лениво говорит Василий Иванович.
     Вестовой исчезает и через минуту приносит стакан горячего чаю и лимон.
     - Портсигарник пожалуйте,  ваше благородие, папирос наложить! - говорит
Антонов.
     Василий  Иванович  отдает  свой  объемистый серебряный портсигар и,  по
возвращении вестового, спрашивает:
     - На берег небось хочешь, Антонов?
     Белобрысое, скуластое, простодушное лицо молодого вестового ухмыляется.
     - Любопытно, ваше благородие!
     - Любопытно?..  Что ж тебе любопытно?  - допрашивает Василий Иванович и
сам невольно улыбается, глядя на своего любимца вестового.
     - Все,  ваше благородие...  Очинно красивая сторона... И опять же, ваше
благородие, народ! - прибавил Антонов и снова фыркнул.
     - А что?
     - Смеху  подобно:  голые  почти что  шляются.  Сичас вот  с  пельсинами
приезжал на шлюпчонке один -  как мать родила... Лопочет, подлец, по-своему,
сперва и  не  понять...  Одначе ребята наши поняли и  говорили как следует с
эстим самым арапчонком...
     - Говорили?  -  смеется  Василий Иванович.  -  По-каковски же  говорила
матрозня?..
     - А  не  могу знать,  ваше благородие,  но  только друг дружку поняли и
торговались...  Арапчонок смеется, и наши смеются. Сказывают: нехристь, ваше
благородие?
     - Да, своя, брат, вера у них! - замечает Василий Иванович и прибавляет:
- Завтра, Антонов, можешь ехать на берег!
     - Слушаю, ваше благородие!
     - А денег что ж не берешь?.. Разве не нужно?
     - Никак нет.  У меня есть доллер на гулянку.  А вот хотел я было,  ваше
благородие, просить...
     Антонов остановился,  переступая с ноги на ногу и теребя двумя пальцами
штанину.
     - Что тебе?
     - Платок  бы  мне  нужно,  ваше  благородие...  Так  уж  выберите какой
профорсистей, ваше благородие...
     - Платок?.. Зачем тебе платок? - удивился Василий Иванович.
     - Бабе  моей,  ваше благородие,  -  говорит Антонов,  краснея,  и  пуще
теребит штанину,  словно  бы  стыдясь обнаружить свои  чувства к  жене,  для
которой  он  прикопил  уж  немало  подарков при  любезном посредстве Василия
Ивановича.
     - Гм! жене!.. - задумчиво протянул Василий Иванович. - В какую же цену?
     - Как окажет,  ваше благородие... Только, если можно, чтобы с птицей...
В деревне любят с птицами... показистей...
     - Ладно, братец, куплю... А знаешь ты, сколько у меня твоих денег?
     - Не могу знать, ваше благородие!
     - Ну,  вот и  дурак!  Как есть дурак ты,  Антонов!  Сколько раз говорил
тебе, что ты должен знать... Считать, что ли, не умеешь...
     - Запамятовал, ваше благородие...
     - Запамятовал!  Было десять долларов,  да  тебе следует два  доллара от
меня за месяц... значит двенадцать... Смотри, помни, а то не стану я держать
твоих денег... А еще матрос... запамятовал!..
     - Слушаю,  ваше благородие...  буду помнить.  А вам прикажете,  что ли,
изготовить вольную одежу?
     - Да... летнюю пару из сундука достань.
     - Чечунчовый пенджак{444}, что в Шанхае справляли?
     Василий Иванович мотнул головой.
     - Так уж я давече вынул и развесил, чтобы складок не оказывало...
     - Ладно... Ужо к вечеру подашь.
     Вестовой ушел.
     Василий  Иванович  снова   стал   лениво  отхлебывать  чай,   попыхивая
толстейшей папиросой.  Стояла полнейшая тишина в кают-компании. Только из-за
приподнятых жалюзи одной из  кают  слышался равномерный скрип пера и  шелест
бумаги, и Василий Иванович невольно прислушивался к этому скрипу.
     - Пишет...  К  Амалье своей,  верно,  все  пишет доктор!  -  прошептал,
улыбаясь, Василий Иванович.
     Как  и   большинство  офицеров,   Василий  Иванович  знал  -   и   даже
обстоятельнее других  знал  -  про  все  необыкновенные качества этой  самой
фрейлейн Амалии  -  скромненькой,  худенькой,  довольно миловидной белокурой
немочки,  с робким,  словно недоумевающим,  взглядом больших голубых глаз. В
день ухода клипера из Кронштадта она приезжала проводить Карла Карловича,  и
Карл  Карлович  с   необыкновенной  торжественностью,   весь  сияя  и  млея,
представил  всех   офицеров   молодой   девушке,   повторяя  с   горделивой,
самодовольной улыбкой:  "Невеста моя,  фрейлейн Амалия!"  и  тут же  сообщал
некоторым  (в  том  числе  и  Василию  Ивановичу),  какая  это  прекрасная и
благородная девушка.  Фрейлейн  Амалия  при  этом  каждый  раз  краснела  и,
поднимая на Карла Карловича восторженно-застенчивый взор, то и дело стыдливо
шептала:  "Ах,  Карл!  ах,  Карл!" -  пока, наконец, после представлений, не
уселась рядом с плотным,  румяным и - несмотря на тридцатипятилетний возраст
и почтенную лысину - несколько сентиментальным Карлом Карловичем.
     Во все время прощального завтрака жених и невеста сидели в трогательном
безмолвии,  пожимая по временам друг другу руки,  краснея и  улыбаясь.  Карл
Карлович был  торжественно печален,  однако ел  с  аппетитом все  подаваемые
блюда,  не  забывая накладывать хорошие порции  и  невесте,  и  обводил всех
каким-то  горделивым,  вызывающим взглядом,  словно бы  приглашая убедиться,
какая прелестная у  него фрейлейн Амалия и  с каким благородным достоинством
он умеет переносить тягость разлуки.  И только когда стали поднимать якорь и
провожавшие должны  были  уезжать  с  клипера,  Карл  Карлович не  выдержал:
обнимая невесту,  заревел как белуга, не забывши, впрочем, в самую последнюю
минуту прощанья шепнуть в виде утешения рыдавшей девушке,  что он непременно
скопит в  плавании три  тысячи,  и  тогда  ничто не  помешает их  счастию...
"Adieu, mein Liebchen!"*
     ______________
     * Прощай (фр.), моя любимая! (нем.)

     Как  человек  крайне  аккуратный,  добросовестный и  в  такой  же  мере
наивный,  Карл Карлович,  по-видимому,  полагал,  что мимолетного знакомства
сослуживцев  с  его  невестой  еще  недостаточно для  надлежащей  оценки  ее
качеств,   и  потому  считал  своим  долгом  дополнить  это  знакомство.   С
трогательным простодушием,  перед  которым всякая  скептическая улыбка  была
бессильна,  рассказывал доктор  о  фрейлейн Амалии,  восторженно описывая ее
душевные качества, ее любовь и преданность. Он таки любил и помечтать вслух,
не  замечая сдержанных улыбок,  уверенный,  что  вместе  с  ним  все  должны
радоваться его будущему счастью, - когда, вернувшись в Россию с чеком на три
тысячи,  английским сервизом,  китайскими чашечками,  японскими шкатулками и
огромным запасом манильских сигар,  он  получит штатное место ординатора при
госпитале,  купит  рояль,  устроит обстановочку,  женится и  будет плавать в
блаженстве:  любоваться  Амалией,  английской посудой  и  китайскими вазами,
выкуривая по десяти "чируток"{446} в день.
     Когда  Карл  Карлович  получал  от   невесты  письма,   то  обыкновенно
торжественно заявлял,  указывая на толстый пакет:  "Это от фрейлейн Амалии!"
И, краснея от радости и волнения, уходил в каюту читать длинное послание. И,
боже сохрани, в такие минуты оторвать Карла Карловича без особо уважительной
причины, вроде переломленного ребра. Обыкновенно сдержанный, хладнокровный и
терпеливый,  Карл Карлович выходил из себя.  Все знали об этом и значительно
говорили: "Не беспокойте, господа, доктора. Он Амальины письма читает!"
     Охотнее  всего  Карл  Карлович  делился  своими  "мечтами"  с  Василием
Ивановичем,  которого  особенно  уважал,  одного  его  удостоивал  переводом
некоторых отрывков из немецких писем фрейлейн Амалии и пресерьезно обижался,
если  Василий  Иванович,   занятый  служебными  делами,   не  с  достаточною
экспансивностью разделял восторги влюбленного Карла Карловича.
     Все  это  теперь  невольно припомнил Василий Иванович,  прислушиваясь к
скрипу пера. Припомнил и задумался.
     - Вот  ведь  пишет все...  целые тетрадки исписывает...  делится своими
впечатлениями... Вернется в Россию и женится на своей Амалье этот счастливый
Карла Карлыч!  -  проговорил вдруг Василий Иванович с  какою-то  безотчетною
завистью старого холостяка и порывисто задымил папироской.
     "Тоже вот Антонов... Платок жене просит купить... Сколько уж он накупил
разных вещей... А вот ему так некому покупать! И писать некому, и не от кого
получать писем.  Нет ни  одной души на свете,  которая бы интересовалась его
жизнью!"
     Василий Иванович крякнул,  подавив невольный вздох.  Он решил не думать
об  этих  вещах,  но  какое-то  досадливое,  обидное  чувство  одиночества и
сиротливости совершенно незаметно подобралось к  его сердцу,  застав Василия
Ивановича  врасплох  -   не  занятого  службой,  не  увлеченного  служебными
мечтаниями.  И - что было уж совсем странно и неожиданно - вся его служебная
деятельность,  все то,  из-за чего он волновался, на что тратил столько сил,
уходило куда-то  вдаль,  и,  казалось,  теряло все  свое  прежнее значение и
прежнюю прелесть.
     Совсем другие мысли,  другие воспоминания,  не  имеющие ничего общего с
"чистотой и  порядком",  к  крайнему изумлению Василия Ивановича,  назойливо
лезли  в  голову,  и  из-за  густых  клубов дыма,  медленно расходившегося в
воздухе,  выглядывала пара  бойких  глаз  миловидного женского личика,  и  в
воображении рисовались,  точно дразнили,  заманчивые картины,  полные тихого
счастия и радостной личной жизни.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1047 сек.