Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Роберт Луис Стивенсон - Берег Фалез_а_

Скачать Роберт Луис Стивенсон - Берег Фалез_а_


     - Захлопнись, папаша, - сказал Кейз. - Не тебе ведь на ней жениться. И,
насколько мне известно, ты ей не крестный отец и не  крестная  мать.  Как  я
понимаю, мистер Уилтшир сам знает, что ему надо.
     И, попросив извинить его - ему, дескать, надо пойти похлопотать  насчет
свадьбы, - он оставил меня вдвоем с этим несчастным старым подонком, который
был его  партнером,  а  честнее  говоря,  его  жертвой.  И  лавка  и  товары
принадлежали Рэндоллу. Кейз и негр были при нем просто паразитами;  они  так
же, как эти мухи; прилепились к нему и пили из него кровь, но  он  этого  не
понимал. В сущности, я не могу сказать ничего дурного  о  Билли  Рэндолле  -
просто  он  вызывал  омерзение,  и  время,  проведенное  в   его   обществе,
вспоминается мне, как страшный сон.
     В комнате было  нестерпимо  жарко,  душно  и  черно  от  мух;  дом  был
маленький, грязный, с низким потолком, стоял  на  скверном  месте,  на  краю
поселка, у самой опушки леса, который преграждал доступ ветру. Его обитатели
спали прямо на полу; тут же на полу валялась кухонная утварь  и  посуда.  Ни
стола, ни стула в комнате не было. Рэндолл, напиваясь, становился  буйным  и
разносил все в щепы. И вот я тоже сидел на полу и принимал угощение, которое
подавала жена Кейза, и так провел весь день в обществе  этого  человеческого
обломка, а  тот  старался  занимать  меня  разными  заплесневелыми  грязными
шуточками и такими  же  заплесневелыми  длиннющими  анекдотами  и  вовсе  не
замечал, как мне от всего этого тошно, а сам то и  дело  радостно  заливался
сиплым смехом, слушая самого себя. И все время, не переставая,  сосал  джин.
Порой он засыпал, потом просыпался, принимался хныкать и поеживаться и снова
спрашивал меня, почему я хочу жениться на Юме. "Держись, дружище, -  твердил
я себе весь день, - как бы тебе не превратиться на старости в такую  же  вот
развалину".
     Было, вероятно, уже часа четыре пополудни, когда задняя дверь  неслышно
приотворилась, и в комнату вползла - ей-богу, казалось, что  она  ползет  на
брюхе, - старая туземка весьма странного вида, с головы до пят закутанная  в
какую-то черную тряпку. В волосах ее серели седые пряди, а на лице я заметил
татуировку, что необычно для здешних  островитянок.  У  нее  были  огромные,
блестящие, совсем безумные глаза. Взгляд их был прикован ко мне  в  немом  и
неистовом обожании, малость, как показалось мне, наигранном. Я не услышал от
нее ничего  членораздельного,  она  только  причмокивала  языком,  бормотала
что-то и напевала  себе  под  нос,  словно  дитя  при  виде  рождественского
пудинга. Старуха проползла через всю комнату, не отклоняясь, прямо ко мне и,
достигнув своей цели, тотчас схватила мою руку, издавая  при  этом  какие-то
мурлыкающие звуки, словно огромная кошка. Затем она исполнила  нечто,  вроде
песни.
     - Что за чертовщина? - вскричал я, так как,  признаться,  существо  это
меня напугало.
     - Это Фа-авао, - сказал Рэндолл, и я заметил, что он, пятясь, забился в
самый дальний угол.
     - Вы что, боитесь ее? - спросил я.
     - Я? Боюсь? - зарычал капитан. - Друг мой, я ее презираю. Я не разрешаю
ей переступать мой  порог!  Но  сегодня  ведь  дело  особое...  из-за  вашей
свадьбы. Это же мать Юмы.
     - Ну, а хотя бы и так. Так что ей нужно? -  спросил  я,  чувствуя,  что
рассержен и испуган сильнее, чем мне хотелось бы показать. Капитан объяснил,
что она произносит стихи в мою честь, поскольку  я  собираюсь  взять  Юму  в
жены.
     - Прекрасно, благодарю вас, голубушка, - сказал я,  рассмеявшись  через
силу, - рад вам служить. Но, может, моя рука вам  уже  без  надобности,  так
буду весьма признателен, если вы ее отпустите.
     Она повела себя так, словно слова  мои  дошли  до  ее  сознания:  песня
переросла в крик и оборвалась. Женщина уползла из комнаты  тем  же  манером,
как и проникла в нее. И, должно быть, тут же нырнула в  кусты,  потому  что,
когда я подошел за ней к двери, ее уже и след простыл.
     - Довольно странные повадки, - сказал я.
     - Это  вообще  странный  народ,  -  ответствовал  капитан  и,  к  моему
изумлению, осенил крестным знамением свою волосатую грудь.
     - Эге! - сказал я. - Так вы католик?
     Но он с негодованием отверг это подозрение.
     - Закоренелый баптист, - сказал он. - Но знаете, приятель, паписты тоже
соображают кое-что, и в частности вот это. Так  послушайтесь  моего  совета:
всякий раз, когда встретитесь с Юмой, или Фа-авао, или Вигорсом, или  еще  с
кем-нибудь из их шайки, не гнушайтесь учения  патеров  и  сделайте  то,  что
сделал я. Доходит? - спросил он  и,  перекрестившись  снова,  подмигнул  мне
тусклым глазом. - А католиков здесь нет, сэр! Никаких католиков! -  внезапно
вскричал он и после этого еще довольно долго старательно  растолковывал  мне
свои религиозные убеждения.
     Должно быть, красота Юмы сразу взяла меня в полон,  иначе  я,  конечно,
давно сбежал бы из этого дома на чистый воздух, на свежий океанский  простор
или хотя бы на берег какого-нибудь ручейка... Впрочем, я ведь к тому же  был
связан и с Кейзом, ну и, понятно,  навеки  покрыл  бы  себя  позором  и  уже
никогда не смог бы ходить по этому острову с высоко поднятой головой, улизни
я от девушки в первую брачную ночь.
     Солнце уже село, и по всему небу полыхал  закат,  а  в  доме  засветили
лампу, когда возвратился Кейз  с  Юмой  и  с  негром.  Юма  принарядилась  и
натерлась  благовониями;  на  ней  была  юбочка  из   очень   тонкой   тапы,
переливавшейся на сгибах, что твой шелк. Ее груди цвета  темного  меда  были
слегка прикрыты добрым десятком ожерелий из семян и  цветочными  гирляндами.
За ушами и в волосах алели гибискусы. Она, как и подобало невесте, держалась
спокойно и с достоинством, и мне стало совестно стоять рядом с  ней  в  этом
мерзком доме перед скалившим зубы негром. Мне стало  совестно,  повторяю  я,
ибо этот фигляр нацепил на себя огромный бумажный воротник и держал в  руках
какой-то растрепанный старый роман,  притворяясь,  будто  читает  Библию,  а
слова, которые он при этом произносил, даже не годятся для печати. Когда  он
соединил наши руки, я испытал мучительный укор совести, а когда он  протянул
Юме брачное свидетельство, я уже готов был  бросить  эту  подлую  комедию  и
признаться ей во всем.
     Вот что значилось в этом документе. Его написал Кейз - вырвал  лист  из
конторской книги и сам за всех расписался:

 "Сим подтверждается,  что  Юма,  дочь  Фа-авао  из  Фалезы,  сочеталась
беззаконным браком с мистером Джоном Уилтширом, сроком  на  одну  неделю,  и
вышеназванному мистеру Джону Уилтширу не возбраняется послать ее к  чертовой
матери, как только он того пожелает.

                                     Джон Черномазый, капеллан старой баржи.
                              Выписка из судового журнала. С подлинным верно
                                                Вильям Т. Рэндолл, капитан".
     Ничего себе бумажка? А девушка прячет ее у себя на груди, словно слиток
золота. Трудновато не почувствовать себя при этом мелким подлецом. Но таковы
были нравы этих мест, и  не  наша  (так  твердил  я  себе)  в  том  вина,  а
миссионеров. Если бы миссионеры оставили туземцев в покое, мне бы совсем  не
пришлось прибегать к этому обману. Я бы  просто  выбрал  себе  в  жены  всех
девушек, какие пришлись мне по вкусу, а  как  надоест,  прогонял  бы  их,  и
совесть моя была бы чиста.
     И чем гаже я себя чувствовал, тем скорее  хотелось  мне  со  всем  этим
покончить и уйти, и я  даже  не  обратил  внимания  на  то,  как  изменилось
обхождение со мною Кейза и его приспешников. Поначалу Кейз в меня прямо-таки
вцепился, а теперь, словно цель его была достигнута, так же  явно  стремился
от меня отделаться. Юма, сказал он, покажет мне мой дом. И  с  этим  вся  их
троица поспешила распрощаться с нами у дверей.
     Уже спускалась ночь. В поселке пахло цветами, древесной листвой,  морем
и печеными плодами хлебного дерева. За рифом гулко шумел прибой, а издали  -
из леса, из хижин - доносились веселые, звучные голоса туземцев - и взрослых
и ребятишек. Приятно было вдыхать свежий воздух, приятно было сознавать, что
я отделался от капитана, а вместо него возле меня это юное создание. Клянусь
богом, мне даже померещилось вдруг, словно я у себя на родине, в  Англии,  а
рядом со мной одна из наших девушек, и я  невольно  взял  Юму  за  руку.  Ее
пальцы оказались в  моей  ладони,  я  слышал  ее  порывистое,  участившееся,
дыхание, и внезапно она прижала мою руку к своей щеке.
     - Ты хороший! - воскликнула  она  и  побежала  от  меня  вперед,  потом
остановилась, оглянулась, на лице ее сверкнула улыбка, и она снова  побежала
вперед. И так она вела меня вдоль  опушки  леса  узенькой  тропкой  к  дому,
который стал теперь моим.
     Правду сказать, дело-то обстояло вот как:  Кейз  посватался  к  Юме  от
моего имени прямо по всем правилам. Он сказал ей, что я от нее без ума, а на
остальное мне, дескать, наплевать и, гори все огнем, я должен  получить  ее,
после чего бедная девочка, зная то, о чем мне было  тогда  совсем  невдомек,
поверила ему, поверила каждому его слову, и у  нее,  понятное  дело,  совсем
закружилась голова, - ну, тут и гордость и  чувство  благодарности.  А  я-то
ведь ни о чем этом и не подозревал.  Я  был  решительно  против  всяких  там
романтических бредней: достаточно насмотрелся я на белых, вконец  измученных
родственниками своих жен-туземок, на их дурацкое положение и  потому  сказал
себе, что должен тотчас же положить всем этим глупостям  конец  и  поставить
мою подружку на место. Но она была такая  хрупкая,  такая  красивая,  когда,
отбежав вперед, оборачивалась и поджидала меня, так была похожа  на  ребенка
или  преданную  собачонку,  что  я  мог  только  молча  следовать  за   ней,
прислушиваясь к легким шагам ее босых ног и смутно различая  ее  белеющую  в
полумраке фигурку. А потом мысли мои приняли иное направление. В лесу, когда
мы остались одни, она  играла  со  мной,  словно  котенок,  но,  как  только
вступили мы в дом, вся ее повадка изменилась: она стала держаться скромно  в
вместе с  тем  величественно,  словно  какая-нибудь  герцогиня.  И  в  своем
праздничном наряде, хотя и туземном, но очень красивом, вся благоухающая,  в
юбочке из  тончайшей  тапы,  в  уборе  из  алых  цветов  и  крашеных  семян,
сверкавших, точно драгоценные камни, только покрупнее, она и  вправду  вдруг
показалась мне герцогиней, блистающей туалетом на каком-нибудь там концерте,
где поют разные знаменитости, и представилось мне, что я, скромный торговец,
совсем ей не пара.
     В дом она вбежала первой, и не успел я переступить порог, как вспыхнула
спичка и окна засветились. Дом был хорош, построен из  кораллового  туфа,  с
очень просторной верандой и большой гостиной с высоким потолком. Только  мои
чемоданы и ящики, грудой сваленные в углу, порядком портили впечатление,  но
возле стола, среди всего этого разорения, стояла,  поджидая  меня,  Юма.  Ее
кожа ярко золотилась в свете лампы, а огромная ее тень уходила под  железную
крышу. Я остановился в дверях, и она поглядела на меня - в глазах ее были  и
призыв и испуг; затем она коснулась рукой своей груди.
     - Я твоя жена, - сказала она.
     И тут случилось со мной такое, чего  еще  не  случалось  никогда.  Меня
потянуло  к  ней  с  такой  силой,  что  я  пошатнулся,  словно   суденышко,
подхваченное внезапно налетевшим шквалом.
     Я не мог произнести ни слова, даже если бы захотел. А найди  я  в  себе
силы заговорить, я бы все равно промолчал. Я стыдился  того,  что  меня  так
влечет к туземной женщине, стыдился этой комедии  брака  и  этой  бумажонки,
которую она спрятала на груди, как святыню, и, отвернувшись, я  сделал  вид,
будто роюсь в своих ящиках. Мне сразу подвернулся под руку ящик с  бутылками
джина - единственный, который я привез с собой. И вдруг - то  ли  ради  этой
девушки,  то  ли  вспомнив  старого  Рэндолла,  -  но  я  принял  совершенно
неожиданное решение. Оторвал крышку ящика, одну за  другой  откупорил  своим
карманным штопором все бутылки и велел Юме пойти на веранду  и  вылить  весь
джин на землю.
     Вылив все  до  капли,  она  возвратилась  в  комнату  и  с  недоумением
поглядела на меня,
     - Это плохое, - сказал я, обретя наконец способность ворочать языком. -
Когда человек пьет, он нехороший человек.
     Она, казалось, была согласна со мной, но задумалась.
     - А зачем ты его привезти? - спросила она. - Не хотеть пить  не  везти.
Так думаю я.
     - Да, ты права, - сказал я. - Но было время,  когда  я  хотел  пить.  А
теперь не хочу. Видишь ли, я не знал,  что  у  меня  здесь  будет  маленькая
женушка. А теперь, если я начну пить джин, моя маленькая женушка будет  меня
бояться.
     Я говорил с ней ласково, и этого уже было за глаза довольно. Я  же  дал
себе слово никогда не принимать своих отношений с  туземками  всерьез.  И  я
замолчал, боясь прибавить еще хоть слово.
     Я присел на пустой ящик, а она стояла  и  очень  серьезно  смотрела  на
меня.
     - Я знай, ты хороший человек, - сказала она и вдруг упала  передо  мной
на колени. - Я теперь твой, совсем, совсем твой! - пылко воскликнула она.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0965 сек.