Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)

Скачать Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)


   ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
   Вероятно, я должен закончить примерно так:
   - В ходе  конференции  появилось  ощущение  литературной  среды,  чувство
многообразного и противоречивого единства. Реальное  представление  о  своих
возможностях...
   Так и закончу.
   Прощай, Калифорния! Прощай, город  ангелов,  хотя  ангелов  я  что-то  не
заметил.
   Прощайте, старые друзья и новые знакомые.
   Прощай, рыжая девушка, запретившая оглашать свое имя.
   Прощай... Я чуть не сказал - прощай, литература!
   Литература продолжается. И еще неизвестно, куда она тебя заведет...


   - Мамаша! Мамаша! Чего это они все под зонтиками, как дикари?!
   Соседский мальчик ездил летом отдыхать на Украину. Вернулся домой. Мы

   - Выучил Украинский язык?
   - Выучил.
   - Скажи что-нибудь по-украински.
   - Например, мерси.

   Соседский мальчик:
   - Из овощей я больше всего люблю пельмени...

   Выносил я как-то мусорный бак. Замерз. Опрокинул  его  метра  за  три  до
помойки. Минут через пятнадцать  к  нам  явился  дворник.  Устроил  скандал.
Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры.
   В любой работе есть место творчеству.

   - Напечатали рассказ?
   - Напечатали.
   - Деньги получил?
   - Получил.
   - Хорошие?
   - Хорошие. Но мало.

   Гимн и позывные КГБ:
   "Родина слышит, родина знает..."

   Когда мой брат решил жениться, его отец сказал невесте:
   - Кира! Хочешь, чтобы я тебя любил и уважал? В дом меня не  приглашай.  И
сама ко мне в гости не приходи.

   Отец моего двоюродного брата говорил:
   - За Борю я относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме!

   Брат спросил меня: - Ты пишешь роман?
   - Пишу, - ответил я.
   - И я пишу, - сказал мой брат, - махнем не глядя?

   Проснулись мы с братом у  его  знакомой.  Накануне  очень  много  выпили.
Состояние ужасающее.
   Вижу, брат мой поднялся, умылся. Стоит у зеркала, причесывается.
   Я говорю:
   - Неужели ты хорошо себя чувствуешь?
   - Я себя ужасно чувствую.
   - Но ты прихорашиваешься!
   - Я не прихорашиваюсь, - ответил мой брат. - Я совсем не  прихорашиваюсь.
Я себя... мумифицирую.

   Жена моего брата говорила:
   - Боря в ужасном положении. Оба вы пьяницы. Но твое положение  лучше.  Ты
можешь день пить. Три дня. Неделю. Затем  ты  месяц  не  пьешь.  Занимаешься
делами, пишешь. У Бори все по-другому. Он пьет ежедневно, и, кроме  того,  у
него бывают запои.

   Диссидентский указ:
   "В целях  усиления  нашей  диссидентской  бдительности  именовать  журнал
"Континент" - журналом "КонтинГент"!"

   Хорошо бы начать свою пьесу так. Ведущий произносит:
   - Был ясный, теплый, солнечный...
   Пауза.
   - Предпоследний день...
   И наконец, отчетливо:
   - Помпеи!

   Атмосфера, как в приемной у дантиста.

   Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье.

   Убийца пожелал остаться неизвестным.

   - Как вас постричь?
   - Молча.

   "Можно ли носом стирать карандашные записи?"

   Выпил накануне. Ощущение - как будто проглотил заячью шапку с ушами.

   В советских газетах только опечатки правдивы.
   "Гавнокомандующий".   "Большевистская   каторга"   (вместо    "когорта").
"Коммунисты осуждают решение партии" (вместо - "обсуждают"). И так далее.

   У Ахматовой как-то вышел сборник. Миша Юпп повстречал ее и говорит:
   - Недавно прочел вашу книгу.
   Затем добавил:
   Многое понравилось.
   Это "многое понравилось" Ахматова, говорят, вспоминала до смерти.

   Моя жена говорит:
   - Комплексы  есть  у  всех.  Ты  не  исключение.  У  тебя  комплекс  моей
неполноценности.

   Как   известно,   Лаврентию   Берии   поставляли   на   дом    миловидных
старшеклассниц. Затем его шофер вручал  очередной  жертве  букет  цветов.  И
отвозил ее домой. Такова была установленная церемония. Вдруг одна  из  девиц
проявила строптивость. Она стала вырываться, царапаться. Короче,  устояла  и
не поддалась обаянию министра внутренних дел. Берия сказал ей:
   - Можешь уходить.
   Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер,  не  ожидая  такого  поворота
событий,  вручил  ей  заготовленный  букет.   Девица,   чуть   успокоившись,
обратилась к стоящему на балконе министру:
   - Ну вот, Лаврентий Павлович! Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил
мне букет цветов.
   Берия усмехнулся и вяло произнес:
   - Ты ошибаешься. Это не букет. Это - венок.

   Хармс говорил:
   - Телефон у меня простой - 32-08. Запоминается легко: тридцать два зуба и
восемь пальцев.

   Дело было на лекции профессора Макогоненко.  Саша  Фомушкин  увидел,  что
Макогоненко принимает таблетку. Он  взглянул  на  профессора  с  жалостью  и
говорит:
   - Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают? Вдруг они так и лежат  на
дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет...
   Профессору стало дурно.

   Расположились мы с  Фомушкиным  на  площади  Искусств.  Около  бронзового
Пушкина толпилась группа азиатов. Они были  в  халатах,  тюбетейках.  Что-то
обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит:
   - Приедут к себе на юг, знакомым хвастать будут: "Ильича видели!"

   Пришел однажды к  Бродскому  с  фокстерьершей  Глашей.  Он  назначил  мне
свидание в 10.00. На пороге Иосиф сказал:
   - Вы явились ровно к десяти, что нормально. А вот как умудрилась  собачка
не опоздать?!

   Сидели мы как-то втроем - Рейн, Бродский и я. Рейн, между прочим, сказал:
   - Точность - это великая сила. Педантической точностью славились Зощенко,
Блок, Заболоцкий. При нашей  единственной  встрече  Заболоцкий  сказал  мне:
"Женя,  знаете,  чем  я  победил  советскую  власть?  Я  победил  ее   своей
точностью!"
   Бродский перебил его:
   - Это в том смысле, что просидел шестнадцать лет от звонка до звонка?!

   Сидел  у  меня  Веселов,  бывший  летчик.  Темпераментно  рассказывал  об
авиации. В частности, он говорил:
   -  Самолеты  преодолевают  верхнюю  облачность...  Ласточки  попадают   в
сопла... Самолеты падают... Гибнут  люди...  Ласточки  попадают  в  сопла...
Глохнут моторы... Самолеты разбиваются... Гибнут люди...
   А напротив сидел поэт Евгений Рейн.
   - Самолеты разбиваются, - продолжал Веселов, - гибнут люди...
   - А ласточки что - выживают?! - обиженно крикнул Рейн.

   Как-то пили мы с Иваном Федоровичем. Было много водки и  портвейна.  Иван
Федорович благодарно возбудился. И ласково спросил поэта Рейна:
   - Вы какой, извиняюсь, будете нации?
   - Еврейской, - ответил Рейн, - а вы, пардон, какой нации будете?
   Иван Федорович дружелюбно ответил:
   - А я буду русской... еврейской нации.

   Женя Рейн оказался в Москве.  Поселился  в  чьей-то  отдельной  квартире.
Пригласил молодую женщину в гости. Сказал:
   - У меня есть бутылка водки и 400 гр. сервелата.
   Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:
   - Я тебя увижу из окна.
   Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему.  Повстречала
Сергея Вольфа. "Пойдем, - говорит ему, - со мной. У Рейна есть бутылка водки
и 400 гр. сервелата". Пошли.
   Рейн увидел их в окно.  Страшно  рассердился.  Бросился  к  столу.  Выпил
бутылку спиртного.  Съел  400  гр.  твердокопченой  колбасы.  Это  он  успел
сделать, пока гости ехали в лифте.

   У Игоря Ефимова была вечеринка. Собралось 15 человек гостей. Неожиданно в
комнату зашла дочь Ефимовых - семилетняя Лена. Рейн сказал:
   - Вот кого мне жаль, так это Леночку. Ей когда-то нужно  будет  ухаживать
за пятнадцатью могилами.

   В  детскую  редакцию  зашел  поэт  Семен  Ботвинник.  Рассказал,  как  он
познакомился с нетребовательной  дамой.  Досадовал,  что  не  воспользовался
противозачаточным средством.
   Оставил первомайские стихи. Финал их такой:
   "...Адмиралтейская игла
   Сегодня, дети, без чехла!..."
   Как вы думаете, это - подсознание?

   Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил  и  стал  многословным.  В
частности, он сказал:
   - Недавно была свадьба  в  дому  товарища  Полянского.  Молодым  подарили
абстрактную картину. Я такого искусства не понимаю...
   Затем он сказал:
   - Как уже говорилось, в доме товарища Полянского  была  недавно  свадьба.
Все танцевали этот... как его?... Шейк. По-моему, это ужас...
   Наконец он сказал:
   - Как вы знаете, товарищ Полянский  недавно  сына  женил.  И  на  свадьбу
явились эти... как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное...
   Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала:
   - Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что эта свадьба -  крупнейший  источник
познания жизни для вас!

   Позвонили мне как-то из отдела критики "Звезды". Причем  сама  заведующая
Дудко:
   - Сережа!
   - Что вы не  звоните?!  Что  вы  не  заходите?!  Срочно  пишите  для  нас
рецензию. С вашей остротой. С вашей наблюдательностью. С вашим блеском!
   Захожу на следующий день в редакцию. Красивая немолодая женщина  довольно
мрачно спрашивает:
   - Что вам, собственно, надо?
   - Да вот рецензию написать...
   - Вы, что, критик?
   - Нет.
   - Вы думаете, рецензию может написать каждый?
   Я удивился и пошел домой. Через три дня опять звонит:
   - Сережа! Что же вы не появляетесь? Захожу в редакцию. Мрачный вопрос:  -
Что вам угодно? Все это повторялось раз семь. Наконец  я  почувствовал,  что
теряю рассудок. Зашел в отдел прозы к Титову. Спрашиваю  его:  что  все  это
значит?
   - Когда ты заходишь? - спрашивает он. - В какие часы?
   - Утром. Часов в одиннадцать.
   - Ясно. А когда Дудко сама тебе звонит?
   - Часа в два. А что?
   - Все понятно. Ты являешься, когда она с похмелья  -  мрачная.  А  звонит
тебе Дудко после обеда. То есть уже будучи в форме. Ты попробуй зайди часа в
два.
   Я зашел в два.
   - А! - закричала Дудко. - Кого я вижу! Сейчас же пишите рецензию. С вашей
наблюдательностью! С вашей остротой...
   После этого я лет десять сотрудничал в "Звезде". Однако  раньше  двух  не
появлялся.

   У поэта Шестинского была такая строчка:
   "Она нахмурила свой узенький лобок..."

   В Союзе писателей обсуждали  роман  Ефимова  "Зрелища".  Все  было  очень
серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и  стал  всем  мешать.  Он  был
пьян. Наконец встал председатель Вахтин и говорит:
   - Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете,  я  должен  буду
вас удалить.
   Ляленков в ответ промычал:
   - Если я не перестану, то и сам уйду.

   Встретил я как-то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху. -
Шикарная, - говорю, - куртка.
   - Да, - говорит Шкляринский, - это мне Виктор Соснора подарил. А я ему  -
шестьдесят рублей.

   Шкляринский работал в отделе пропаганды Лениздата. И довелось ему  как-то
организовывать выставку  книжной  продукции.  Выставка  открылась.  Является
представитель райкома и говорит:
   - Что за безобразие?! Почему Ахматова на видном месте? Почему Кукушкин  и
Заводчиков в тени?! Убрать! Переменить!..
   - Я так был возмущен, - рассказывал Шкляринский,  -  до  предела!  Зашел,
понимаешь, в уборную. И не выходил оттуда до закрытия.

   Прогуливались  как-то  раз  Шкляринский  с   Дворкиным.   Беседовали   на
всевозможные темы. В том числе и о  женщинах.  Шкляринский  в  романтическом
духе. А Дворкин - с характерной прямотой.
   Шкляринский не выдержал:
   - Что это ты? Все - трахал, да  трахал!  Разве  нельзя  выразиться  более
прилично?!
   - Как?
   - Допустим: "Он с ней был". Или: "Они сошлись..."
   Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает:
   - Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.?
   - Я с ней был, - ответил Дворкин.
   - В смысле - трахал?! - переспросил Шкляринский.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1071 сек.