Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)

Скачать Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)


   - Нет у меня чердака, - сказал писатель.
   Он почувствовал, что близок к нервному срыву.  Забросил  все  свои  дела.
Позвонил в Нью-Йорк литературному  агенту  Гордону  Брукмайеру.  -  Помнишь,
Горди, ты хотел отдать мне свой автомобиль? - Бери. Он  только  даром  место
занимает.
   - Какая марка?
   - "Бьюик-ригал", восемьдесят первого  года.  Что  называется,  в  рабочем
состоянии. Для новичка в самый раз.
   - Фары никелированные?
   - Вроде бы.
   - Капот поднимается?
   - Как это? Зачем ему подниматься?
   - Не поднимается капот?
   - Поднимается, когда надо.
   - Ну, слава Богу...
   - Радуйся, мизерабль, - сказал Ариэлю писатель, - ликуй. В  четверг  тебе
пригонят настоящую машину.
   - Новую?
   - Почти. "Бьюик" восемьдесят первого года.
   - Знаю, - сказал Ариэль, -  всего  шесть  цилиндров.  К  тому  же  я  еще
маленький. А когда вырасту, дядя Леня подарит мне новенькую "Тойоту"...
   Писатель удалился, сгорбившись, жестикулируя и беззвучно шевеля губами. А
потом все разъяснилось. Машину утащил хозяйский пес Дунай. Она  поблескивала
в глубине его невзрачной будки, как сокровище. Когда хозяин вытащил  машину,
на боках ее обнаружились глубокие следы зубов.
   Теперь  писатель  часто  видел  Ариэля  около  собачьей  конуры.  Мальчик
приближался к Дунаю, беседовал с ним. Что-то внушал ему настойчиво и  мягко.
Дунай виновато  скулил  и  припадал  к  земле.  Задние  лапы  его  судорожно
вздрагивали.
   - Ничего, - издали шептал Григорий Борисович, - потерпи. Лето  все  равно
уже кончается.
   ВИНОГРАД
   (c) Сергей Довлатов
   Проверка и вычитка текста - Справочная Служба Русского Языка

   Единственный в моей жизни сексуальный шок я пережил на овощном  комбинате
имени Тельмана. Я был тогда студентом первого  курса  ЛГУ.  И  нас,  значит,
командировали в распоряжение дирекции этой  самой  плодоовощной  базы.  Или,
может, овощехранилища, не помню.
   Было нас в группе человек  пятнадцать.  Всех  распределили  по  бригадам.
Человека по три в каждую.
   До этого мы получили инструкции. Представитель месткома сказал:
   - Есть можете сколько угодно.
   Мой однокурсник Лебедев поинтересовался:
   - А выносить?
   Нам пояснили:
   - Выносить можно лишь то, что уже съедено...
   Мы разошлись по бригадам. Я тут же получил задание. Бригадир сказал мне:
   - Пойди в четвертый холодильник. Запомни фамилию - Мищук.  Забери  оттуда
копии вчерашних накладных.
   Я спросил:
   - А где это - четвертый холодильник?
   - За эстакадой.
   - А где эстакада?
   - Между пищеблоком и узкоколейкой.
   Я хотел спросить: "А где узкоколейка?" -  но  передумал.  Торопиться  мне
было некуда. Найду.
   Выяснилось, что комбинат занимает огромную территорию. К югу  он  тянулся
до станции Пискаревка. Северная его граница проходила вдоль безымянной реки.
   Короче,  я  довольно  быстро  заблудился.  Среди   одинаковых   кирпичных
пакгаузов бродили люди. Я спрашивал у некоторых - где четвертый холодильник?
Ответы звучали невнятно и рассеянно. Позднее я узнал, что на этой базе царит
тотальное государственное хищение в особо крупных размерах. Крали  все.  Все
без исключения. И потому у всех были такие отрешенные, задумчивые лица.
   Фрукты уносили в карманах и за пазухой. В подвязанных снизу шароварах.
   В  футлярах  от  музыкальных  инструментов.  Набивали  ими  вместительные
учрежденческие портфели.
   Более решительно действовали шоферы грузовиков. Порожняя машина  заезжала
на базу. Ее загоняли на специальную платформу и взвешивали. На обратном пути
груженую машину взвешивали снова. Разницу заносили в накладные.
   Что делали шоферы? Заезжали на комбинат. Взвешивались. Отгоняли машину  в
сторону.  Доставали  из-под  сиденья  металлический  брусок  килограммов  на
шестьдесят. Прятали его в овраге.  И  увозили  с  овощехранилища  шестьдесят
килограммов лишнего груза.
   Но и это все были мелочи.  Основное  хищение  происходило  на  бумаге.  В
тишине административно-хозяйственных помещений.  В  толще  приходо-расходных
книг.
   Все это я узнал позднее. А пока  что  бродил  среди  каких-то  некрашеных
вагончиков.
   День был облачный и влажный. Над  горизонтом  розовела  широкая  дымчатая
полоса.  На  траве  около  пожарного  стенда  лежали,  как  ветошь,   четыре
беспризорные собаки.
   Вдруг я услышал женский голос:
   - Эй, раздолбай с Покровки! Помоги-ка!
   "Раздолбай" явно относилось ко мне. Я хотел было пройти, не  оглядываясь.
Вечно я реагирую на самые фантастические оклики. Причем с какой-то особенной
готовностью.
   Тем  не  менее  я  огляделся.  Увидел  приоткрытую  дверь  сарая.  Оттуда
выглядывала накрашенная девица.
   - Ты, ты, - я услышал.
   И затем:
   - Помоги достать ящики с верхнего ряда.
   Я зашел в сарай. Там было душно  и  полутемно.  В  тесном  проходе  между
нагромождениями  ящиков  с  капустой  работали  женщины.  Их  было   человек
двенадцать. И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее.
   Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами.
Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем
более что некоторые из женщин  предпочли  обвязать  лифчиками  свои  шальные
головы. Так что их плодово-ягодные украшения сверкали в  душном  мраке,  как
ночные звезды.
   Я почувствовал одновременно легкость и удушье.  Парение  и  тяжесть.  Как
будто плаваю в жидком свинце.
   Я громко спросил: "В чем дело, товарищи?" И после этого лишился чувств.
   Очнулся я на мягком ложе из гнилой капусты. Женщины поливали  меня  водой
из консервной банки с надписью "Тресковое филе". Мне захотелось  провалиться
сквозь землю. То есть буквально сию же минуту, не вставая.
   Женщины склонились надо мной.  С  полу  их  нагота  выглядела  еще  более
устрашающе. Розовые лямки были натянуты  до  звона  в  ушах.  Голубые  штаны
топорщились внизу, как  наволочки,  полные  сена.  Одна  из  них  с  досадой
выговорила:
   - Что это за фенькин номер? Масть пошла, а деньги кончились?
   - Недолго музыка играла, - подхватила вторая, - недолго фрайер танцевал.
   А третья нагнулась, выпрямилась и сообщила подругам:
   - Девки, гляньте, бруки-то на молнии, как ридикюль...
   Тут  я  понял,  что  надо  бежать.  Это  были  явные  уголовницы.  Может,
осужденные на пятнадцать суток за хулиганство. Или по указу от 14 декабря за
спекуляцию. Не знаю.
   Я медленно встал на четвереньки. Поднялся,  хватаясь  за  дверной  косяк.
Сказал: "Мне что-то нехорошо", - и вышел.
   Женщины высыпали из сарая. Одна кричала:
   - Студент, не гони порожняк, возвращайся!
   Другая:
   - Оставь болтунчик Зоиньке на холодец!
   Третья подавала голос:
   - Уж лучше мне, с возвратом. Почтой вышлю. До востребования!
   И лишь старуха в грязной белой юбке укоризненно произнесла:
   - Бесстыжие вы девки, как я погляжу!
   И затем, обращаясь ко мне:
   - А ты не  смущайся.  Не  будь  чем  кисель  разливают.  Будь  чем  кирзу
раздают!..
   Я шел и повторял: "О, как жить дальше? Как  жить  дальше?..  Нельзя  быть
девственником в мои годы! Где достать цианистого калия?!.."
   На обратном пути я снова заблудился. Причем теперь уже окончательно.
   Я миновал водонапорную башню.  Спустился  к  берегу  пруда.  Оттуда  вела
тропинка  к  эстакаде.   Потом   я   обогнул   двухэтажное   серое   здание.
Больнично-кухонные запахи неслись из его распахнутых  дверей.  Я  спросил  у
какого-то парня:
   - Что это?
   Парень мне ответил:
   - Пищеблок..
   Через минуту я заметил в  траве  бурые  рельсы  узкоколейки.  Прошел  еще
метров тридцать. И тут я увидел моих однокурсников - Зайченко  с  Лебедевым.
Они шли в толпе  работяг,  предводительствуемые  бригадиром.  Заметив  меня,
начали кричать:
   - Вот он! Вот он!
   Бригадир вяло поинтересовался:
   - Где ты пропадал?
   - Искал, - говорю, - четвертый холодильник.
   - Нашел?
   - Пока нет.
   - Тогда пошли с нами. - А как же накладные?
   - Какие накладные?
   - Которые я должен был забрать у Мищука.
   В этот момент  бригадира  остановила  какая-то  женщина  с  портфелем:  -
Товарищ Мищук?
   - Да, - ответил бригадир.
   Я подумал - бред какой-то...
   Женщина между  тем  вытащила  из  портфеля  бюст  Чайковского.  Протянула
бригадиру голубоватую ведомость:
   - Распишитесь. Это за второй квартал.
   Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и  мы  направились  дальше.
Около высокой платформы темнел  железнодорожный  состав.  Платформа  вела  к
распахнутым дверям огромного склада. Около  дверей  прогуливался  человек  в
зеленой кепке с наушниками. Галифе его были заправлены в узкие  и  блестящие
яловые сапоги. Он резко повернулся к нам. Его нейлоновый плащ  издал  шелест
газетной страницы. Бригадир спросил его:
   - Ты сопровождающий?
   Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову:
   - Бедный я, несчастный... Бедный я, несчастный...
   Бригадир довольно резко прервал его:
   - Сколько всего?
   - По накладным - сто девяносто четыре тонны... Вай, горе мне...
   - А сколько не хватает?
   Восточный человек ответил:
   - Совсем немного. Четыре тонны не хватает. Вернее, десять. Самое  большее
- шестнадцать тонн не хватает.
   Бригадир покачал головой:
   - Артист ты, батя! Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда  же  ты  успел?
Гость объяснил:
   - На всех станциях люди подходят. Наши советские люди.  Уступи,  говорят,
дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю.
   - Ну да, - кивнул бригадир, - и втюхиваешь им, значит,  шестнадцать  тонн
государственной собственности. И, как говорится, отнюдь не  по  безналичному
расчету.
   Восточный человек опять схватился за голову:
   - Знаю, что рыск! Знаю, что турма! Сэрдце доброе - отказать не могу.
   Затем он наклонил голову и скорбно произнес:
   - Слушай, бригадир! Нарисуй мне эти  шестнадцать  тонн.  Век  не  забуду.
Щедро отблагодару тебя, джигит!
   Бригадир неторопливо отозвался:
   - Это в наших силах.
   Последовал вопрос:
   - Сколько?
   Бригадир отвел  человека  в  сторону.  Потом  они  спорили  из-за  денег.
Бригадир рубил ладонью воздух. Так, будто  делал  из  кавказца  воображаемый
салат. Тот хватался за голову и бегал вдоль платформы.
   Наконец бригадир вернулся и говорит:
   - Этому аксакалу не хватает шестнадцать  тонн.  Придется  их  нарисовать,
ребятки. Мужик пока что жмется, хотя фактически он  на  крючке.  Шестнадцать
тонн - это вилы...
   Мой однокурсник Зайченко спросил:
   - Что значит - нарисовать?
   Бригадир ответил:
   - Нарисовать - это сделать фокус.
   - А что значит - вилы? - поинтересовался Лебедев.
   - Вилы, - сказал бригадир, - это тюрьма.
   И добавил:
   - Чему только их в университете обучают?!
   - Не тюрьма, - радостно поправил его грузчик с  бородой,  -  а  вышка.  И
затем добавил, почти ликуя:
   - У него же там государственное хищение в особо крупных размерах!
   Кто-то из грузчиков вставил:
   - Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру...
   Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне:
   -  Техника  простая.  Наблюдай,  как  действуют  старшие  товарищи.   Что
называется, бери с коммунистов пример.
   Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери  пульмановского
вагона. На платформу был откинут трап.
   Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики. В них были
плотно уложены темно-синие гроздья.
   На складе загорелась лампочка. Появилась кладовщица тетя  Зина.  В  руках
она держала пухлую тетрадь, заломленную карандашом. Голова ее была  обмотана
в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом.
   Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель.
Затем кладовщица фиксировала вес и говорила: "Можно уносить".
   А  дальше  происходило  вот  что.  Мы  брали  ящики  с   весов.   Огибали
подслеповатую тетю Зину. И затем снова клали ящики на весы. И снова обходили
вокруг кладовщицы. Проделав это раза три или  четыре,  мы  уносили  ящики  в
дальний угол склада.
   Не прошло и двадцати минут, как бригадир сказал:
   - Две тонны есть...
   Кавказец изредка заглядывал в дверной проем. Широко улыбаясь, он наблюдал
за происходящим. Затем опять прогуливался вдоль стены, напевая:
   Я подару вам хризантему
   И мою пэрвую любов...
   Час спустя бригадир объявил:
   - Кончай работу!
   Мы вышли из холодильника. Бала раскрыл пачку "Казбека".  Бригадир  сказал
ему:
   - Восемь тонн нарисовано. А теперь поговорим о любви. Так сколько?
   - Я же сказал - четыреста.
   - Обижаешь, дорогой!
   - Я сказал - четыреста.
   - Ладно, - усмехнулся бригадир, - посмотрим. Там видно будет...
   Затем он вдруг подошел ко мне. Посмотрел на меня и спрашивает:
   - Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?
   - Что такое? - не понял я.
   - Сделай мне, - говорит, - такую любезность. Напомни содержание "Войны  и
мира". Буквально в двух словах.
   Тут   я   вконец   растерялся.   Все   кругом    сумасшедшие.    Какой-то
непрекращающийся странный бред...
   - В чем дело? - спрашиваю уже более резко. - Что такое?
   Бригадир вдруг понизил голос:
   - Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще?
   - Жив, - отвечаю, - а что?
   - А Макогоненко Георгий Пантелеймонович жив?
   - Естественно.
   - И Вялый Григорий Абрамович?
   - Надеюсь.
   - И профессор Серман?
   - Да, а что?
   - Я у него диплом защищал в шестьдесят первом году.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1068 сек.