Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)

Скачать Андрей Арьев - Наша маленькая жизнь (Вступление к собранию сочинений Довлатова)


   Я удивился:
   - Вы что, университет кончали?
   - Имею диплом с отличием.
   - Так почему же вы здесь?
   - А где же мне быть? Где же мне работать, по-твоему? В школе? Что  я  там
буду воровать, промокашки?! Устраиваясь на работу, ты  должен  прежде  всего
задуматься: что, где и как? Что я смогу украсть? Где я смогу украсть? И  как
я смогу украсть?.. Ты понял? Вот и хорошо. Все  будет  нормально.  К  вечеру
бабки появятся.
   Я вздрогнул при слове "бабки". Бригадир пояснил;
   - В смысле - деньги...
   Затем он громко крикнул:
   - Пошли молотить!
   Мы приступили к работе. Теперь в холодильнике происходило нечто еще более
странное. Грузчики шли цепочкой от вагона. Один из четверых спешил к  весам.
Остальные за спиной кладовщицы проносили ящики, не взвешивая.
   Бала забеспокоился. Теперь он напевал другую, менее веселую песню:
   Я несчастный Измаил,
   На копейку бэдный,
   Редко кушал, мало пил,
   Оттого стал блэдный...
   Его благосостояние таяло на глазах. Нарисованные восемь тонн стремительно
убывали.
   Прошло минут тридцать. Бригадир сказал:
   - Двух тонн как не бывало.
   Через полчаса объявил:
   - Еще две с половиной тонны возвращены  социалистическому  государству...
Бала не выдержал. Он пригласил бригадира на совещание. Но бригадир сказал:
   - Говори открыто, при свидетелях.
   Бала с трагической гримасой произнес:
   - Ты говорил шестьсот? Рэж меня, я согласен!
   - Ладно, - сказал бригадир, - пошли работать. Там видно будет...
   Теперь мы снова действовали, как в начале. Ставили ящики на весы. Огибали
кладовщицу. Снова клали ящики на весы. Проделывали это  три-четыре  раза.  И
лишь затем уносили ящики в склад.
   Кавказец наш снова повеселел. С платформы опять доносилось:
   Я подару вам хризантему
   И мою пэрвую любов...
   Прошло еще минут сорок. Бригадир остановил  работу.  Кладовщица  вытащила
термос из-за пазухи. Мы вышли на платформу.  Бала  раскрыл  еще  одну  пачку
"Казбека". Бригадир говорит:
   - Десять тонн нарисовали.
   И затем, обращаясь к восточному человеку
   - Ты сказал - шестьсот?
   - Я не сказал - шестьсот. Ты сказал - шестьсот. Ты взял меня за горло...
   - Неважно, - сказал бригадир, - я передумал. Теперь я говорю  -восемьсот.
Это тебе, батя, штраф за несговорчивость.
   Глаза бригадира зло и угрожающе сузились. Восточный человек побагровел: -
Слушай, нет таких денег!
   - Есть, - сказал бригадир.
   И добавил:
   - Пошли работать.
   И мы снова проносили ящики, не  взвешивая.  Снова  Бала  мрачно  напевал,
гуляя вдоль платформы:
   Я несчастный Измаил,
   На копейку бэдный...
   Затем он не выдержал и сказал бригадиру:
   - Рэж меня - я согласен: плачу восемьсот!
   И опять мы  по  три  раза  клали  ящики  на  весы.  Снова  бегали  вокруг
кладовщицы. Снова Бала напевал:
   Я подару вам хризантему...
   И опять бригадир Мищук сказал ему:
   - Я передумал, мы хотим тысячу.
   И Бала хватался за  голову.  И  шестнадцать  тонн  опять  превращались  в
девять. А потом - в четырнадцать. А после этого - в две с четвертью. А потом
опять наконец - в шестнадцать тонн.
   И с платформы доносилось знакомое:
   Я подару вам хризантему...
   А еще через пять минут звучали уже другие и тоже надоевшие слова:
   Я несчастный Измаил...
   Начинало темнеть, когда бригадир сказал в последний раз:
   - Мое окончательное слово - тысяча шестьсот. Причем  сейчас,  вот  здесь,
наличными... Отвечай, чингисхан, только сразу - годится?
   Гортанно выкрикнув: "Зарэзали, убили!" -  Бала  решительно  сел  на  край
платформы. Далее - ухватившись за подошву ялового сапога, начал  разуваться.
Тесная восточная обувь сходила наподобие змеиной кожи. Бала стонал, извлекая
рывками жилистые  голубоватые  ноги,  туго  обложенные  денежными  купюрами.
Отделив небольшую пачку сторублевок, восточный человек шепнул:
   - Бери!
   Затем он вновь укутал щиколотки банкнотами.  Закрепил  их  двумя  кусками
розового пластыря. Опять натянул сапоги.
   - Где твой "Казбек"? - нахально спросил бригадир.
   Восточный  человек  с  неожиданной  готовностью  достал   третью   пачку.
Обращаясь к бригадиру, вдруг сказал.
   - Приезжай ко мне в Дзауджикау. Гостем будешь. Барана зарэжу. С  девушкой
хорошей тебя познакомлю...
   Мищук передразнил его:
   - С бараном познакомлю, девушку зарежу... Какие там девушки, батя? У меня
старшая дочь - твоя ровесница...
   Он подозвал тетю Зину. Дал ей сто рублей, которые она положила в  термос.
Затем дал каждому из нас по сотне.
   Бала хотел обнять его.
   - Погоди, - сказал бригадир.
   Затем порылся в груде брошенной одежды. Достал оттуда  бюст  Чайковского.
Протянул его восточному человеку.
   - Это тебе на память.
   - Сталин, - благоговейно произнес восточный человек.
   Он приподнял зеленую кепку с наушниками.  Хотел  подарить  ее  бригадиру.
Потом заколебался и смущенно выговорил:
   - Не могу. Голова зябнет...
   В результате бригадиру досталась еще одна пачка "Казбека".
   Бала шагнул с платформы в темноту. Из мрака  в  последний  раз  донеслось
знакомое:
   Я подару вам хризантему...
   - До завтра, - сказал нам бригадир...
   А закончился день самым неожиданным образом. Я подъехал к дому на  такси.
Зашел в телефонную будку. Позвонил экстравагантной замужней  женщине  Регине
Бриттерман и говорю:
   - Поедем в "Асторию".
   Регина отвечает:
   - С удовольствием. Только я не могу. Я свои единственные  целые  колготки
постирала. Лучше приходите вы ко  мне  с  шампанским...  Лялик  в  Рыбинске,
-добавила она.
   Ее пожилого тридцатилетнего мужа  звали  детским  именем  Лялик.  Он  был
кандидатом физико-математических наук...
   В тот день я стал мужчиной. Сначала вором, а  потом  мужчиной.  По-моему,
это как-то связано. Тут есть, мне кажется, над чем подумать.
   А утром я занес в свой юношеский дневник изречение Хемингуэя:
   "Если женщина отдается  радостно  и  без  трагедий,  это  величайший  дар
судьбы. И расплатиться по этому счету можно только любовью..."
   Что-то в этом роде.
   Откровенно говоря, это не Хемингуэй придумал. Это  было  мое  собственное
торжествующее  умозаключение.  С  этой  фразы   началось   мое   злосчастное
писательство.  Короче,  за  день  я  проделал  чудодейственный  маршрут:  от
воровства - к литературе. Не считая прелюбодеяния...
   В общем,  с  юностью  было  покончено.  Одинокая,  нелепая,  безрадостная
молодость стояла у порога.
   (c)  Сергей  Довлатов  <a  href=http://rusyaz.lib.ru>Проверка  и  вычитка
текста - Справочная Служба Русского Языка rusyaz.lib.ru</a>

   Все  считали  его  неудачником.  Даже  фамилия  у  него   была   какая-то
легкомысленная - Головкер. Такая фамилия полагается невзрачному  близорукому
человеку, склонному к рефлексии. Головкер был именно таким человеком.
   В школе его  умудрились  просто  не  заметить.  Учителя  на  родительских
собраниях говорили только про отличников и двоечников.  Среднему  школьнику,
вроде Головкера, уделялось не больше минуты.
   В самодеятельности Головкер не участвовал. Рисовать  и  стихи  писать  не
умел. Даже читал стихи, как говорится, без выражения.
   Уроков физкультуры не посещал. Был  освобожден  из-за  плоскостопия.  Что
такое плоскостопие - загадка. Я думаю  -  всего  лишь  повод  не  заниматься
физкультурой.
   Учитель пения говорил ему:
   - Голоса у тебя нет. И души вроде бы тоже нет.
   Учитель скорбно приподнимал брови и заканчивал:
   - Чем ты поешь, Головкер?..
   Общественной работой Головкер не занимался. В театр ходить не  любил.  На
пионерских собраниях Головкера спрашивали:
   - Чем ты увлекаешься? Чему уделяешь свободное время? Может, ты что-нибудь
коллекционируешь, Головкер?
   - Да, - вяло отвечал Головкер.
   - Что?
   - Да так.
   - Что именно?
   - Деньги.
   - Ты копишь деньги?
   - Ну.
   - Зачем?
   - То есть как зачем? Хочу купить.
   - Что?
   - Так, одну вещь.
   - Какую? Ответь. Коллектив тебя спрашивает.
   - Зимнее пальто, - отвечал Головкер...
   Закончив школу, Головкер поступил в институт. Тогда считалось, что это  -
единственная дорога в жизни. Конкурс  почти  везде  был  огромный.  Головкер
поступил осмотрительно. Подал документы туда,  где  конкурса  фактически  не
было. Конкретно - в санитарно-гигиенический институт.
   Там он  проучился  шесть  лет.  Причем  так  же,  как  в  школе,  остался
незамеченным. В  самодеятельности  не  участвовал.  Провокационных  вопросов
лекторам не задавал. Девушек избегал. Вина не пил. К спорту был равнодушен.
   Когда Головкер женился,  все  были  поражены.  Уж  очень  мало  выделялся
Головкер, чтобы стать для  кого-то  единственным  и  незаменимым.  Казалось,
Головкер  не  может  быть  предметом  выбора.  Не   может   стать   объектом
предпочтения. У Головкера совершенно не было индивидуальных качеств.
   И   все-таки   он   женился.   Лиза   Маковская   была   его   абсолютной
противоположностью. Она была рыжая, дерзкая и привлекательная.  Она  курила,
сквернословила и пела в факультетском джазе. Вокруг нее постоянно  толпились
спортивные, хорошо одетые молодые люди.
   Все ухаживали за Лизой. Замуж она так и не вышла. А на пятом курсе родила
ребенка. Девочка была походка на маму. А также на  заместителя  комсорга  по
идеологии.
   Короче, Лиза превратилась в женщину трудной судьбы. Высказывалась цинично
и раздраженно. К двадцати пяти годам успела разочароваться в жизни.
   И тут появился Головкер. Молчаливый, застенчивый. Приносил ей не цветы, а
овощи и фрукты для ребенка. Влечения своего  не  проявлял.  Мелкие  домашние
поручения выполнял безукоризненно.
   Как-то они пили чай с  мармеладом.  Девочка  спала  за  ширмой.  Головкер
встал. Лиза говорит:
   - Интродукция затянулась. Мы должны переспать или расстаться.
   - С удовольствием, - ответил Головкер, - только  в  другой  раз.  Я  могу
остаться в пятницу. Или в субботу.
   - Нет, сегодня, - раздражительно выговорила Лиза, - я этого хочу.
   - Я тоже, - просто ответил Головкер.
   И затем:
   -  Останусь,  если  вы  добавите  мне  рубль  на  такси.   С   возвратом,
разумеется...
   Так они стали мужем и женой. Муж был инспектором-гигиенистом в управлении
столовых. Жена, отдав ребенка в детский сад, поступила на фабрику.  Работала
там в местной амбулатории.
   А потом начались скандалы. Причем без всяких оснований.  Просто  Головкер
был доволен жизнью, а Лиза нет.
   Головкер  приобрел  в  рассрочку  цветной  телевизор  и  шкаф.  Купил   в
зоомагазине аквариум. Стал задумываться о кооперативе. Лиза в ответ  на  это
говорила:
   - Зачем? Что это меняет?
   И дальше:
   - Неужели это все? Ведь годы-то идут...
   Лиза,  что  называется,  задумывалась  о  жизни.  Прерывая   стирку   или
откладывая шитье, говорила:
   - Ради чего все это? Ну, хорошо, съем я еще две тысячи  пирожных.  Изношу
двенадцать пар сапог. Съезжу в Прибалтику раз десять...
   Головкер не задумывался о таких серьезных вещах. Он спрашивал: "Чем  тебя
не устраивает Прибалтика?" Он вообще не думал. Он просто жил и все.
   Лишь однажды Головкер погрузился  в  раздумье.  Это  продолжалось  больше
сорока минут. Затем он сказал:
   - Лиза, послушай. Когда  я  был  студентом  первого  курса,  Дима  Фогель
написал эпиграмму: "У Головкера Боба попа втрое шире  лба!"  Ты  слышишь?  Я
тогда обиделся, а сейчас подумал - все нормально. Попа и  должна  быть  шире
лба. Причем как раз втрое, я специально измерял...
   - И ты, - спросила Лиза, - пять лет об этом думал?
   - Нет, это только сегодня пришло мне в голову...
   Через год Лиза его презирала. Через три года - возненавидела.
   Головкер это чувствовал. Старался  не  раздражать  ее.  Вечерами  смотрел
телевизор. Или помогал соседу чинить "Жигули".
   Спали они вместе редко. Каждый  раз  это  была  ее  неожиданная  причуда.
Заканчивалось все слезами.
   А потом началась эмиграция.  Сначала  это  касалось  только  посторонних.
Потом начали уезжать знакомые. Чуть позже - сослуживцы и друзья.
   Евреи, что называется, подняли головы. Вполголоса беседовали между собой.
Шелестели листками папиросной бумаги.
   В их среде  циркулировали  какие-то  особые  документы.  Распространялась
какая-то внутренняя информация. У них возникли какие-то свои дела.
   И тут Головкер неожиданно преобразился. Сначала он небрежно заявил:
   - Давай уедем.
   Потом заговорил на эту тему более  серьезно.  Приводил  какие-то  доводы.
Цитировал письма какого-то Габи.
   Лиза сказала:
   - Я не поеду. Здесь мама. В смысле - ее могила. Здесь все самое  дорогое.
Здесь Эрмитаж...
   - В котором ты не была лет десять.
   - Да, но я могу пойти туда в ближайшую субботу... И наконец - я  русская!
Ты понимаешь - русская!
   - С этого бы и начинала, - реагировал Головкер и обиженно  замолчал.  Как
будто заставил жену сознаться в преступлении.
   И вот Головкер уехал. Его отъезд,  как  это  чаще  всего  бывает,  слегка
напоминал развод.
   Эмиграция выявила странную особенность.  А  может  быть,  закономерность.
Развестись люди почему-то не  могли.  Разъехаться  по  двум  квартирам  было
трудно. А вот по разным странам - легче.
   Поэтому в эмиграции так много одиноких. Причем как мужчин, так и  женщин.
В зависимости от того, кто был инициатором развода.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0981 сек.