Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сол Беллоу - Родственники

Скачать Сол Беллоу - Родственники


   Менди сказал:
   - Если бы ты попытался с  ним  поговорить,  он  стал  бы  тебя  поучать
свысока, а что, нет, что ли? И раз  ты  ничего  не  смыслишь  в  этих  его
зиготах и гаметах, тебе волей-неволей пришлось бы сидеть и слушать...
   Этим Менди хотел сказать, что он и я, мы-то понимаем друг друга, мы  же
с ним одной породы. Евреи, которых воспитала американская улица, мы же тут
не чужие, мы же принесли в жизнь Америки столько пыла, энергии, любви, что
сроднились с ней. Странно, что она начала уходить в забвение как раз в  ту
пору, когда эта замечательная демократия стала для нас своей. Как  бы  там
ни было, но наша демократия уже passe [здесь:  вышла  из  моды  (фр.)].  А
новая  демократия  с  ее  новой  системой  абстрактных  понятий  удручающе
жестока.  Быть  американцем  во  все  времена  было  довольно  абстрактной
задачей. Ты приезжал в эту страну иммигрантом. Получал  вполне  приемлемое
предложение и откликался на него.  Ты  обретал  себя.  При  новой  системе
понятий ты себя терял.  Они  требовали  пугающего  отказа  от  собственных
взглядов. Возьмем письмо Юнис в медучилище. Вверни словечко "порядочный" и
обманывай с чистой совестью. Если  ты  затвердил  новую  систему  понятий,
извечные дилеммы - правда и ложь, добро  и  зло  -  переставали  для  тебя
существовать. Тебе таких усилий стоило затвердить новые понятия,  что  уже
одно это освобождало тебя от  необходимости  различать  добро  и  зло.  Ты
усердно учил заданный от и до урок, вызубривал его наконец, и отныне  тебе
во тьме всходил свет. Ты мог, к примеру, сказать:  "Чувство  вины  умерло.
Люди имеют право наслаждаться, не мучаясь виной". Вызубрив этот неоценимый
урок, ты плевал, что твоя дочь трахается с кем ни попадя, а ведь прежде  у
тебя был бы разрыв сердца. Воздаяние твое было в хорошо вызубренном уроке,
он служил тебе наградой. Вот что она такое, эта новая проницательность.  А
ведь не исключено, что от нашей  способности  духовно  проницать  зависит,
выживем ли мы, - сколько решений, причем сознательных, нам  предстоит  еще
принять! Только  не  думайте,  что  я  отвлекся,  вовсе  нет.  Шолем,  мой
родственник,   благородный    человек,    блуждал    в    дебрях    старой
проницательности. Превосходнейший человек, если верить, что его  претензии
небеспочвенны. Менди,  мой  родственник,  в  это  не  верил.  Менди  хотел
напомнить мне: ведь мы с ним представители своеобразного периода  развития
еврейско-американских отношений (стертого с лица земли историей), и нас  с
ним столько всего объединяет, что Никакому вышедшему в  тираж  вундеркинду
нас не понять.
   - Менди, мне хотелось бы что-то сделать для Шолема.
   - Я не уверен, имеем ли мы право ухлопать  деньги  нашего  родственника
Арти на то, чтобы похоронить Шолема в Восточной Германии.
   - Правда твоя. Ну а ты бы никак  не  мог  изыскать  деньги,  чтобы  его
великий труд прочли... найти биолога, который  бы  его  отрецензировал.  И
философа, и историка.
   - Не исключено. Я рассмотрю этот вопрос с душеприказчиками.  И  отзвоню
тебе, - сказал Менди.
   Мне стало ясно, что он и душеприказчики - одно лицо.
   - Мне придется поехать за границу, - сказал я. - Возможно, я  повидаюсь
с Шолемом в Париже. В прощальном письме он писал, что  собирается  поехать
туда, организовать это чествование марнских таксистов.
   Я дал Менди телефон мисс Родинсон.
   - Небось на "конкорде" полетишь, - сказал Менди.
   Без малейшей зависти. А я был бы рад полететь в его компании.


   Я  сделал  остановку  в  Вашингтоне,  чтобы   провести   переговоры   с
Международным валютным фондом: коммерческие банки предполагали возобновить
займы бразильцам. Я выкроил несколько часов для себя и употребил их, чтобы
подобрать литературу по исследованиям  Иохельсона  и  Богораза  и  сделать
запрос в канцелярии посольства ГДР. Затем позвонил  моей  бывшей  жене  на
Национальное  общественное  радио.  Голос  Изобел  нынче  один  из   самых
широкоизвестных его голосов.  После  трех  браков  она  вновь  взяла  свою
девичью фамилию. Нередко вслед за задорной музыкальной заставкой программы
я слышу: "А сейчас сообщение нашего  корреспондента  в  Вашингтоне  Изобел
Гриншпан". Я пригласил Соболь пообедать со мной. Она  отказалась:  похоже,
обиделась, что я не позвонил ей заранее из Чикаго. Сказала, что  придет  в
"Хей-Адамс" - выпьет со мной коктейль.
   При встречах с Изобел меня постоянно преследует мысль,  что  человек  -
это вид млекопитающих, и по сю пору не обретший устойчивости.  Что  я  под
этим подразумеваю: мало того, что среди нас изобилие  слабоумных,  хворых,
недоразвитых (Изобел, к слову сказать, ни слабой, ни хворой не  назовешь),
но  вдобавок  подавляющему  большинству  людей  и   не   суждено   обрести
равновесие: по  природе  своей  они  брюзги,  капризные,  раздражительные,
беспокойные, ищут облегчения своим мукам и гневаются, что  не  находят.  И
такая женщина, как Изобел, поставившая своей целью произвести  впечатление
гармонической личности, отражает эту несчастную неустойчивость.  Меня  она
отождествляет с ошибками, от которых избавилась; и  успех  свой  мерит  по
тому, насколько увеличивается разрыв между нами. Изобел умная - даром, что
ли, она член общества "Mensa" ["Алтарь" (лат.) -  международное  общество,
членами которого являются  ученые-исследователи  в  области  психологии  и
общественных наук; цель его - поощрение людей выдающихся способностей]  (а
туда без высокого коэффициента умственного развития не  примут),  в  эфире
она - само обаяние, со мной же она несколько угрюма - можно подумать,  она
не вполне довольна  своими  "прозрениями".  Как  фигура  общенационального
масштаба, предлагающая в своей программе просвещенное  толкование  событий
миллионам слушателей, Соболь "пропагандирует", "проповедует",  но  женщина
она здравая, и втайне такого рода просветительство ее удручает.
   Она заговорила со мной о Чикаго, с которым - в некоторых  отношениях  -
отождествляет меня.
   - Ваши белые политиканы не дают черному мэру и  пальцем  шевельнуть,  а
сами тем временем обдирают город как липку. Тебе же, разумеется, все яснее
ясного. Тебе всегда все яснее ясного. Но ты предпочитаешь грезить наяву.
   Соболь сегодня выглядела настолько необычно, что это бросалось в глаза.
Вечер на носу, а она разрумянилась, что твоя заря. Смуглота ее  отступала,
подобно уходящей ночи. А уж благоухала она - куда там заре.  Ну  а  так  -
харя харей. Ничего не скажешь, женщина она привлекательная.  На  ней  было
темное платье с четким алых тонов узором  по  коричнево-золотистому  полю.
Далеко не всегда она так прихорашивается для меня.
   Самонадеянностью с моей стороны было бы претендовать, что мне все яснее
ясного, но что подразумевала Изобел под "грезить наяву", понять  нетрудно.
Здесь  содержался  намек  сразу  на  два  взаимосвязанных  обстоятельства:
во-первых, на мои не имеющие отношения к работе увлечения, а во-вторых, на
мой длящийся всю жизнь роман в мечтах с  Верджи  Дантон,  nee  [урожденной
(фр.)] Милетас,  восьмипалой  арфисткой.  Несмотря  на  врожденный  изъян,
Верджи освоила  репертуар  для  арфы,  за  вычетом  нескольких  решительно
недостижимых произведений, и с успехом дает  концерты.  Изобел  совершенно
права, меня действительно раз и  навсегда  покорила  Верджи  -  ее  черные
глаза,  круглое  личико,  такое  белокожее,  с  выпуклым   лбом   -   сама
женственность; то  ли  обещание  благожелательности,  то  ли  ручательство
доброты, которые оно излучает. Даже легкое повреждение в коротком носике -
результат  автомобильной  катастрофы,   от   пластической   операции   она
отказалась - и  то  пленяет  меня.  Изобел  права:  действительно,  Верджи
представляется мне самым  знаменательным  воплощением  всего  женского.  Я
стараюсь по возможности не пропускать ни одного ее концерта;  брожу  около
ее дома в надежде встретиться с ней, в универмагах мне  мерещится,  что  я
вижу ее. Наши случайные встречи - всего пять за тридцать лет - я  помню  в
малейших подробностях. Когда ее муж, запойный пьяница,  дал  мне  почитать
книгу  Гэлбрайта  [Джон  Гэлбрайт  (р.1908)  -  американский  экономист  и
дипломат] о его успехах в Индии,  я  прочел  ее  от  первой  до  последней
страницы, что можно  объяснить  лишь  полонившей  мою  душу  страстью  или
развившимся  на  ее  почве   Besetzung   [буквально:   замещение   (нем.);
фрейдистский термин, означающий перенесение  полового  влечения  на  некий
предмет]. Верджи Милетас,  Венера  недоразвитопалая,  с  ее  магнетической
притягательной силой - вот на кого намекала Соболь своим "ты предпочитаешь
грезить  наяву".  Идеальное  счастье,  которое  я  изведал  бы  с   миссис
Милетас-Дантон, как и Аристофанова любовная легенда о разрубленных пополам
существах, вечно стремящихся найти  утерянную  половину,  -  удержусь,  не
стану искать подкрепления в Сократовых рассуждениях о  высшем  Эросе,  про
которые я, вдохновенный энтузиаст философии, читал на  длинных  перегонах,
пока поезда надземки, со скрежетом огибая "Петлю",  мчали  меня  от  улицы
Ван-Бурена с  ее  ссудными  кассами  до  кишащей  ханыгами  63-й,  -  было
нежизненной любовной мечтой, и Соболь имела полное право ее презирать.
   В "Хей-Адамсе", где мы пили  джин  с  тоником,  Соболь  вдруг  обронила
замечание, поразившее меня своей неожиданностью, в отличие от  ее  обычных
"прозрений", в них-то как раз ничего неожиданного нет. Она сказала:
   - Пожалуй, к твоему случаю "грезить  наяву"  не  очень  подходит.  Если
говорить точнее, у тебя невероятный запал, но ты его не  тратишь.  В  тебе
клокочет бешеная энергия  -  я  ни  у  кого  не  встречала  подобной.  Это
колоссальной силы заряд, и благодаря ему ты игнорируешь мерзости обыденной
жизни, тогда как другим - любо им это или не любо - приходится их терпеть.
Ты, Изя, скопидом, ты кладешь свой запал в кубышку. И живешь за счет  этой
кубышки. Другие впадают в уныние - и ничего, тебя бы оно убило.
   Небезынтересный выпад. Что-то в нем есть. Отдаю в полной  мере  должное
Изобел. Тем не менее я не ответил на него сразу, предпочел обдумать его на
досуге. И перевел разговор на моего родственника Шолема. Описал ей, в  чем
его проблемы. Устроить бы ему интервью на Национальном общественном радио,
представить его, как он того заслуживает  (герой  войны  философ-таксист),
вдруг он - чем черт не шутит - заставит публику заинтересоваться собой  и,
что  куда   существеннее,   раскошелиться,   хотя   на   этот   счет   она
непредсказуема. Соболь с ходу отмела мое предложение. Сказала,  что  Шолем
слушателям не по зубам. Стоит ему заявить, что Кант и Дарвин - наконец-то!
- обрели себе преемника в его лице, и слушатели скажут: "Больно он много о
себе понимает, псих какой-то!"  Она  согласна,  что  чествование  марнских
таксистов - интересный человеческий материал, но торжества состоятся  лишь
в 84-м - их еще год ждать. И присовокупила, что ее программа  не  поощряет
сбор пожертвований. Сказала:
   - А ты уверен, что он и впрямь умирает? Какие  у  тебя  доказательства,
кроме его слов?
   - Бессердечный вопрос, - сказал я.
   - Вполне вероятно.  Но  у  тебя  всегда  был  дурацкий  пунктик  насчет
родственников. Твоя семья вечно старалась остудить твой запал,  вот  ты  и
переключился  на  родственников.  Я,  бывало,   думала,   ты   весь   морг
переворошишь, если тебе сказать, что ты там  найдешь  родственника.  А  ты
себя спроси, кто из них станет тебя искать, много ли таких?
   Я не сдержал улыбки. Соболь всегда отличало сильное чувство смешного.
   И вот что еще она сказала:
   - Во времена, когда нуклеарная семья распадается, почему  столько  шума
из-за родственников по боковой линии?
   Что на это ответить - и я ляпнул наобум:
   - До первой мировой войны Европой правили несколько королевских  семей,
связанных родственными узами.
   - Ну и что? Результаты - лучше некуда.
   - А многие вспоминают о той эпохе, как о золотом веке douceur de  vivre
[радость жизни (фр.)] и все такое прочее.
   Однако я вовсе так не думал. 1914  год  завершил  тысячелетнюю  историю
нигилизма, и зверства Вердена и Танненберга [деревушка в Восточной Пруссии
(ныне Польша), где немцы в 1914 г.  разгромили  русскую  армию]  послужили
предпосылкой к еще большему разору, начавшемуся в 1939-м. И что же - вновь
настает та  же  всепроникающая  тревога  -  швы  истории  лопаются,  связи
распадаются (Гегель), вековые оковы рушатся. И если ты не сам себе голова,
у тебя голова пойдет кругом, ну а если  ты  все  же  сохранишь  голову  на
плечах, тогда - неровен час - я достигнешь чего-то  вроде  свободы.  Хаос,
если он тебя не убьет, дает  определенные  возможности.  Никому  невдомек:
когда я бодрствую по ночам у себя в  квартире  -  гробе  Господнем,  а  не
квартире (обстановка которой так озадачила Юнис, когда она зашла  ко  мне.
"И ковры и лампы - все восточное, а книг-то сколько", -  сказала  она),  -
никому невдомек,  что  я  сосредоточенно  обдумываю  стратегические  ходы,
которые помогли бы мне сделать пламенный рывок к свободе,  предоставляемой
нам распадом. Сотни книг, но из них всего полполки  существенных.  Умножая
познания, не умножаешь доброту. Одного  из  авторов,  к  которым  я  часто
обращаюсь, занимают исключительно страсти.  Он  призывает  задуматься  над
любовью  и  ненавистью.  Он  отрицает,  что  ненависть  слепа.   Напротив,
ненависть очень прозорлива. Если не уничтожить ненависть в  зародыше,  она
прорастет и поглотит все твое существо, будет способствовать работе мысли.
Ненависть не  ослепляет,  она  обостряет  ясность  ума;  заставляет  людей
пробиваться друг к другу, нацеливает их  на  то,  чтобы  постичь  себя.  У
любви, у нее тоже зоркий  взгляд  -  она  не  слепа.  Истинная  любовь  не
обманывается. Как и ненависть, это первоисточник. Но где ее найти, любовь.
Вот ненависти - той с лихвой. И ты явно подвергнешь себя  опасности,  если
будешь дожидаться страсти, что посещает нас куда реже. А раз так, доверься
ненависти  -  ведь  ее  хоть  отбавляй,   и,   если   стремишься   достичь
мало-мальской ясности, прими ненависть с дорогой душой.
   Я не собирался ставить эти вопросы перед Соболь, но не потому, что  она
не способна их обсудить. Она оседлала  своего  конька  -  мою  слабость  к
родственникам.
   - Если бы ты интересовался мной так же, как всеми  этими  недоделанными
полудурками родственниками и им подобными, мы бы никогда не развелись.
   "Им подобными" было шпилькой в адрес Верджи.
   Уж не намекала ли Соболь, что нам следует предпринять новую попытку? Уж
не потому ли она пришла разрумяненная, как заря, и разодетая в пух и прах?
Я был весьма польщен.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1104 сек.