Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сол Беллоу - Родственники

Скачать Сол Беллоу - Родственники


   Мне приходилось подолгу торчать в баре, и таким образом я  познакомился
с ребятами Хоффы. Громилы все как один, за исключением Гарольда  Гиббонса,
этот был донельзя учтивый и со мной, во всяком случае, любил покалякать на
ученые темы. Остальные были ребята крутые, круче  не  бывает,  Милти,  мой
родственник,  держался  с  ними  на  равных  этаким  парнем-хватом,  лихим
молодцом, говорил как мужчина с  мужчиной,  и  в  этом  была  его  ошибка.
Дотянуться до этого навязанного им себе  самому  уровня  он  не  мог.  При
случае он умел осуществить нажим, в общем-то не имел лишних предрассудков,
но в подлинные руководители не годился - не из  того  он  теста.  Милти  в
отличие от Юлия Цезаря не мог сказать часовому, который не пропускал  его:
"Чем спорить с тобой, мне легче тебя убить". Вот Хоффы, они такие.
   Милти нанял Танчика - он тогда только что отслужил в армии - вынюхивать
для него недвижимость,  на  которой  висели  невыплаченные  налоги.  Таких
побочных афер у Милти было много. Тогда лишали имущества сплошь  и  рядом.
Так что мой родственник Танчик (Рафаэль) познакомился с Рыжиком Дорфманом,
бывшим боксером, посредником между Хоффой и организованной преступностью в
Чикаго, через Милти Рифкина.  Дорфман,  в  ту  пору  учитель  физкультуры,
унаследовал Танчика от своего отца, Рыжика, старого боксера. Полный  набор
преступных связей был частью состояния, оставленного Рыжиком сыну.
   Вот какими были кое-кто из тех людей,  которые  правили  миром,  где  я
вознамерился  посвятить  себя  тому,   что   принято   называть   "высоким
призванием". "Стремиться к тому, чего  лучше  нет"  -  было  для  меня  не
отвлеченной задачей. Меня этому  обучали  не  на  семинарах.  Такова  была
потребность  моей   натуры,   обусловленная   как   физиологией,   так   и
темпераментом,  и  основывалась  она   на   склонностях   врожденных,   не
благоприобретенных. Всепоглощающий интерес к  лицам,  поступкам,  телам  и
привел меня к метафизике. Эта  причудливая  метафизика  служила  мне,  как
пернатым служат их радары. Повзрослев, я обнаружил, что смотрю  на  все  с
точки зрения метафизики. Но, как я вам уже  доложил,  меня  ей  не  учили.
Студентом я жил за городом, поэтому просиживал часами в поездах  надземки,
которые, грохоча, раскачиваясь, лязгая, скрежеща, неслись  на  всех  парах
над трущобами Саут-Сайда, - так я зубрил  Платона,  Аристотеля  и  святого
Фому [святой Фома Аквинский (1225-1274) - философ и  теолог],  готовясь  к
семинарам  профессора  Перри  [Бартон  Перри  (1876-1957)  -  американский
философ и педагог].
   Но мои увлечения тут ни при  чем.  Здесь,  в  "Итальянской  деревушке",
напротив меня сидел в ожидании приговора Танчик, его выпустили под залог в
полмиллиона долларов.  Выглядел  он  неважнецки.  Краски  слиняли,  видно,
оказались нестойкими.  Черты  крупного  лица  расплылись  -  годы  хамских
занятий отразились на нем. Как врач-любитель, я определил, что давление  у
Танчика примерно двести пятьдесят на сто шестьдесят пять.  Его  внутреннее
"я" смекало: не стоит ли предпочесть  инсульт  тюремному  заключению.  Для
поднятия духа он с утра пораньше побывал в парикмахерской - бородка  a  la
Эдуард [Эдуард VII (1841-1910) - король Англии, правил с 1901 по 1910  г.]
была свежеподстрижена и наверняка - сейчас не время  показывать  седину  -
подкрашена. Однако она курчавилась уже не так лихо, как прежде. Танчик  не
нуждался в моем сочувствии. Он собрался с духом, готов был  принять  любые
удары судьбы. Дай я ему понять хоть намеком, что жалею его, он рассердился
бы. Искушенные соболезнователи поймут, если я  скажу,  что  напротив  меня
сидел не человек, а сплошное несчастье. Это  сплошное  несчастье  подавало
мне знаки, разгадать которые я не мог, потому  что  знал  шифр  далеко  не
полностью.
   Бывшая забегаловка напротив Первого национального банка (этой  вогнутой
громады, вздымающейся все выше и выше), на пятьдесят первом этаже которого
я работаю, "Итальянская деревушка" - один из немногих ресторанов в  городе
с отдельными кабинетами: хочешь, соблазняй, хочешь, надувай  -  на  выбор.
Она построена еще в двадцатые годы, и при ее оформлении ориентировались на
карнавальные шествия в честь  какого-нибудь  святого  в  Маленькой  Италии
[район Нью-Йорка, населенный в основном итальянцами] - гирлянды  лампочек,
светящиеся колеса. Смахивала она и на тир. А также  на  экспрессионистские
декорации. Когда дни сухого  закона  миновали,  на  месте  старой  "Петли"
выросли здания контор, и "Деревушка" стала  вполне  почтенным  заведением,
популярным у звезд музыкального мира. Здесь  гастролирующие  примадонны  и
прославленные баритоны, напевшись  в  "Лирической"  [Чикагская  лирическая
опера,  основана  в  1954  г.],  объедались  ризотто.  По  стенам   висели
фотографии актеров с собственноручными надписями. И тем  не  менее  отсюда
еще не выветрился дух Аль Капоне [Альфонсо Капоне (1899-1947) -  чикагский
гангстер] - кроваво-красные соусы, сыры с запашком подопревших ног,  блюда
выковырянных из морской глуби беспозвоночных.
   Личных  тем  мы  почти  не  касались.  Работаю  ли  я  через  улицу?  -
осведомился Танчик. Да. Спроси он, как протекают мои дни,  я  начал  бы  с
того, что встаю в шесть, чтобы поиграть  на  закрытом  корте  в  теннис  -
разогнать кровь, а когда добираюсь до  конторы,  читаю  "Нью-Йорк  таймс",
"Уолл-стрит-джорнэл", "Экономист" и  "Барронз"  [финансовый  еженедельник,
назван в честь его основателя, журналиста Кларенса У.Баррона (1855-1928)],
проглядываю  кое-какие   распечатки   и   записки,   подготовленные   моей
секретаршей. Отметив наиболее существенное, я выкидываю все  из  головы  и
остаток утра посвящаю делам, интересным лично мне.
   Но Танчик, мой родственник, не осведомился, как  я  провожу  свои  дни.
Упомянул только о том, сколько нам стукнуло, ему и мне соответственно -  я
на десять лет его старше, - и сказал,  что  с  годами  бас  мой  стал  еще
глубже. Это так. Но к чему мне такой basso profundo [глубокий бас  (ит.)],
разве чтобы  придать  непреднамеренную  глубину  комплиментам,  которые  я
отпускаю дамам.  Когда  на  званом  обеде  я  предлагаю  даме  сесть,  она
буквально утопает - до того глубокие звуки я издаю. Или, к примеру,  когда
я утешаю Юнис, а она, видит Бог, в этом нуждается,  мой  нечленораздельный
рокот, похоже, вселяет в нее надежды.
   Танчик сказал:
   - Бог знает почему ты не выпускаешь из виду  никого  из  родственников,
Изя.
   В ответ я прогудел что-то вполне нейтральное. Я  считал,  что  было  бы
некрасиво допустить хотя бы намек  о  делах  Танчика  в  профсоюзе  или  о
процессе, по которому он проходил.
   -  Расскажи-ка,  Изя,  что  ты  знаешь  о  Милти   Рифкине.   Когда   я
демобилизовался, он меня выручил.
   - Милти теперь живет на солнечном Юге. Женился  на  телефонистке  своей
гостиницы.
   Вообще-то Танчик мог и сам сообщить мне много чего интересного о Милти:
я ведь знаю, что Милти спал и видел, как бы  попрочнее  затянуть  Хоффу  в
дела гостиницы. У Хоффы в распоряжении был колоссальный капитал, миллиарды
и миллиарды  в  пенсионных  фондах.  Плотного  сложения,  без  пяти  минут
толстяк, с красивым хищным лицом и горделивым профилем, Милти холил  себя,
наряжался, нацеплял разные побрякушки, поглядывал нагло  и  склочно.  Умел
делать деньги, а в ярости - нрав у него был горячий - распускал руки. Чуть
что, дрался - просто псих. Его бывшая жена Либби - она весила  килограммов
сто двадцать, если не больше, - носилась по гостинице на шпильках - мы  ее
прозвали Травленый Зверь (она вытравляла волосы до  полной  бесцветности).
Она  закупала  провизию,  вела  бухгалтерию,   управляла,   расправлялась,
отчитывала  шеф-повара,  рассчитывала  уборщиц,   учитывала   подавальщиц;
малевалась Либби, как актер театра кабуки. Главным  делом  ее  жизни  было
удерживать Милти (они были скорее партнерами, чем мужем и  женой),  и  это
было дело по ней. Милти раз-другой пожаловался Хоффе на одного из  громил,
чьи чеки, оплачивающие его личные нужды, возвращал  банк.  Громила  -  его
фамилия вылетела у меня из головы, помню только, что ветровое  стекло  его
"крайслера" украшала наклейка "духовенство" [такая наклейка дает известные
преимущества при парковке], - сшиб Милти с  ног  в  вестибюле  и  едва  не
задушил. Этот случай обратил на себя внимание Роберта Ф.Кеннеди - он в  ту
пору хотел добраться до Хоффы, и Кеннеди под угрозой штрафа приказал Милти
явиться  свидетелем  в  суд,   давать   показания   комитету   Макклеллана
[специальный комитет во главе с сенатором Джоном Л.Макклелланом,  которого
сенат  назначил  для   расследования   рэкетирства   среди   руководителей
профсоюзов].  Давать  показания  против  кодлы  Хоффы   стал   бы   только
ненормальный.
   Либби, когда до нее дошло, что им выслана повестка, заорала:
   - Смотри, что ты натворил. Из тебя же сделают котлету.
   Милти пустился в бега. Удрал в Нью-Йорк, а там погрузил свой "кадиллак"
на "Куин Элизабет". В бега он пустился не  один.  Компанию  ему  составила
телефонистка. В  Ирландии  они  остановились  у  американского  посла  (по
протекции сенатора Дирксена [Эверетт Дирксен - политический деятель] и его
помощника по особым поручениям Джулиуса  Фаркаша).  Пока  Милти  гостил  в
американском   посольстве,   он   приобрел   участок,   намечавшийся   под
строительство нового  Дублинского  аэропорта.  И  дал  маху:  оказывается,
аэропорт наметили строить в другом месте, после чего он  вкупе  с  будущей
женой улетел на континент транспортным самолетом - не хотел расставаться с
"кадиллаком". В полете они коротали время,  решая  кроссворды.  Высадились
они в Риме...
   Я не стал докучать Танчику этими подробностями, скорее всего многие  из
них были ему и так известны. Кроме того, он побывал в стольких  переделках
- стоило ли при нем упоминать о подобных пустяках. Я преступил бы какое-то
неписаное правило, заговорив о Хоффе или упомянув  об  уклонении  от  дачи
свидетельских показаний. Танчик,  конечно  же,  был  вынужден  отказаться,
когда государство, как  водится,  предложило  взять  на  себя  охрану  его
неприкосновенности. Согласиться на нее - значило  совершить  роковой  шаг.
Теперь, когда записи подслушанных ФБР разговоров и другие  улики  по  делу
Уильямса - Дорфмана стали достоянием гласности, лучше  понимаешь  Танчика.
Поручение  вроде  такого  вот:  "Передай  Меркле:  если  он   не   продаст
контрольный пакет акций своей фирмы на наших условиях, мы его уберем. И не
только его. Скажи, что мы в лапшу изрубим его жену, а детей  передушим.  И
заодно передай его адвокату, что так же мы поступим и с ним, с его женой и
детьми".
   Лично Танчик никого не убивал. У  Дорфмана  он  ведал  деловой  частью,
входил  в  его  юридическую  и  финансовую  команду.  При  всем  при  том,
случалось,  его  посылали  запугивать  людей,  которые   медлили   оказать
содействие или раскошелиться. Танчик гасил  сигару  о  сверкающие  глянцем
столы и разбивал вдребезги фотографии жен и детей в рамочках (по-моему,  в
некоторых случаях это было весьма не лишним). Речь шла о миллионах.  Из-за
ерунды Танчик не стал бы бушевать.
   И естественно, я попросту  оскорбил  бы  Танчика,  заговорив  о  Хоффе,
потому что Танчик, один из не многих, знал, как исчез Хоффа. Я-то  -  а  я
много чего почитал (под предлогом беспокойства  за  родственников)  -  был
убежден, что Хоффа сел в Детройте по дороге на "мировую" в  машину  и  его
тут же шарахнули по голове и,  по  всей  вероятности,  там  же  на  заднем
сиденье и прикончили. А тело расчленили в одной машине и сожгли в другой.
   Осведомленность в такого рода делах сказывалась на  внешности  Танчика,
лицо  его  вспухло  -  раздулось  от   смертоносных   тайн.   Вот   эта-то
осведомленность и делала его опасным. За нее ему и пришлось  бы  сидеть  в
тюрьме. Организация верила, что Танчик не подведет их, и  не  оставила  бы
его своими заботами. А от меня Танчику  нужно  было  всего-навсего  личное
письмо к судье.
   "Ваша честь,  я  предоставляю  на  Ваше  рассмотрение  эти  сведения  в
интересах ответчика по делу  "США  против  Рафаэля  Метцгера".  Его  семья
просила  меня  походатайствовать  за  него  в   качестве   amicus   curiae
[буквально: друг суда (лат.) - человек, добровольно предлагающий советы по
делу перед его слушанием или  приглашаемый  для  этой  цели  судом],  и  я
выполняю их просьбу, пребывая притом в полной уверенности,  что  присяжные
добросовестно выполнили свою работу. И все  же  я  попытаюсь  убедить  Вас
проявить снисходительность при вынесении приговора. Родители Метцгера были
порядочные,  хорошие  люди..."  Добавить,  что  ли:  "Я  знал  его  еще  в
младенчестве" или "я присутствовал на его обрезании".
   Ну разве можно привлекать внимание суда к чему-то в этом вот  роде:  он
был из ряда вон крупный младенец; такого гиганта на высоком  креслице  мне
не доводилось видеть; или еще в таком вот: у него и сейчас то же выражение
лица, что и в грудном возрасте, - самоуверенное,  жизнерадостно-нахальное.
К нему как нельзя лучше подходит испанская пословица:

   Genio у figura
   Hasta la sepultura
   [Нрав и лицо неразлучны -
   с тобой до самой смерти (исп.)].




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0438 сек.