Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сол Беллоу - Родственники

Скачать Сол Беллоу - Родственники


   В нем, несмотря на растление и упадок, различим божественный  или,  как
скорее назвало бы его большинство, генетический  отпечаток.  Мы  ведь  при
известной  разнице  в  габаритах  одного  генетического  корня.   Я   буду
посубтильней. И все же кое-какие черты у нас общие  -  борозды  на  щеках,
характерно загнутый кончик носа и, главное, более пухлая нижняя губа:  рот
выдает нашу склонность к чувственности.  Те  же  черты  различаются  и  на
привезенных еще с той, бывшей,  родины  семейных  фотографиях  правоверных
евреев, людей совершенно иного типа. И тем не менее скулы  этих  бородатых
мужчин,  лбы,  прикрытые  глубокими  ермолками,  пристальный  взгляд  пары
скрытных глаз, от которого тебя точно током бьет, и по сю пору проявляются
в их потомках.
   В итальянском ресторане родственники разглядывали друг  друга.  Ни  для
кого не тайна, что Танчик меня презирает. И какая тут  может  быть  тайна?
Изя Бродский, его родственник, бормочет какие-то диковинные слова, хоть бы
раз  что  путное  сказал,  что  делает,  почему,  сам  черт  не  разберет,
бзикнутый, одно слово. Учился играть на пианино, числился в  вундеркиндах,
произвел фурор в Кимбалловском  шедевре  [здание  в  Чикаго,  своего  рода
музыкальный центр, где  преподавали  музыку,  пение,  настраивали,  чинили
инструменты]  (этом  Ноевом  ковчеге,  куда  стекаются  севшие   на   мель
европейские маэстро), работал в Комптонской энциклопедии [энциклопедия для
юношества],  издавал  журнал,  учил  языки:  греческий,  латынь,  русский,
испанский - и еще лингвистику.
   Я подошел к Америке не с того боку.  Здесь  реалисты  говорят  лишь  на
одном языке, и это язык Хоффы. Танчик вышел из школы Хоффы,  а  более  чем
половина ее постулатов практически те же, что у школы Кеннеди. Если ты  не
говоришь на языке  реальности,  значит,  ты  прикидываешься.  Если  ты  не
жестокий, значит, ты мягкотелый. И нельзя забывать, что было такое  время,
когда все, кто командовал Танчиком, сели, а он, их управляющий,  руководил
лавочкой,  у  которой  недвижимости   побольше,   чем   у   манхэттенского
Чейз-банка.
   Однако возвратимся к его родственнику Изе: как музыкант  не  состоялся;
как лингвист не состоялся;  далее  отлично  проявил  себя  на  юридическом
факультете  Чикагского  университета,  после   того   уже,   как   пережил
разочарование в университетских метафизиках. Но и юристом не стал; это был
еще один, очередной этап. Звезда, которая так  и  не  взошла.  Влюбился  в
выступавшую с концертами арфистку без двух пальцев. Безответно, ему ничего
не обломилось: она хранила верность мужу. Изина жена - организаторша  всех
их телевизионных программ - была из тех, кто на ходу подметки рвет.  Но  и
ей не удалось ничего из него сделать. Очень честолюбивая, она, когда стало
ясно, что Изя ей не партнер - наверх он не рвется, -  дала  ему  отставку.
Она походила на Либби, жену нашего родственника Милти, рассматривала  себя
с мужем как царствующую чету, но царствовала в их браке она.
   Как Танчик мог относиться к  человеку  вроде  Изи?  Изю  безвольным  не
назовешь. В его жизни  наличествовал  замысел.  Только  замысел  этот  его
современнику был непонятен. А если говорить начистоту, у Изи, похоже, и не
было никаких современников. Он общался с людьми, которые жили с ним в одно
время, но и только. А это далеко не то же самое.
   Что прежде всего характеризует  нашу  жизнь  -  тревога.  Никто,  никто
решительно не может сказать, к чему мы идем.
   Танчика забавляло и смешило, что Изю так  высоко  ставят,  что  он  так
высоко залетел. Басовитый Изя, член бог знает скольких  элитных  клубов  и
ассоциаций, был  джентльменом.  Родич  Танчика  -  и  джентльмен!  В  меру
сосредоточенное лицо лысого Изи то и дело  мелькало  в  газетах.  Он  явно
недурно зарабатывал (сущий мизер по масштабам  Танчика).  Еще  неизвестно,
захочет ли Изя, чтобы федеральный судья узнал  о  его  родстве,  и  притом
близком, с уголовным преступником. Но если подозрения Танчика были  такого
рода, он попал пальцем в небо.
   Когда-то  было  так  -  Изю  хлебом  не  корми,  а  дай  подурить.  Его
телевизионная программа - это же номер в духе  братьев  Маркс  [комические
актеры,  братья  Маркс  Артур  (Харпо)  (1888-1964)  и  Джулиус   (Граучо)
(1890-1977), прославились прежде всего  в  эксцентрических  фарсах  немого
кино], ее впору по  второму  городскому  каналу  [второй  городской  канал
отведен под юмористические программы] показывать. Одна нелепость  в  темпе
сменяла другую.
   Теперь Изя ведет себя иначе. Притих,  джентльмен  все-таки.  Что  нынче
означает быть джентльменом? Прежде для  этого  требовались  наследственное
поместье, воспитание, умение вести беседу.  В  конце  прошлого  века  было
достаточно знать греческий и латынь, а с  этим  у  меня  более  или  менее
порядок. Коли уж на то пошло, у меня есть и  дополнительное  преимущество:
мне не нужно аттестовать себя  антисемитом  и  упрочивать  свою  репутацию
человека цивилизованного, понося евреев. Но хватит об этом.
   "Ваша  честь,  может  быть,  Вам  будет  небесполезно  узнать,   каковы
подлинные обстоятельства дела, которое вы ведете. Из судейского кресла  не
всегда удается шире ознакомиться с обстановкой в чисто человеческом плане.
Как родственник Метцгера, я мог  бы  быть  другом  суда  в  расширительном
смысле этого слова.
   Я помню, как Танчик восседал на высоком креслице. Танчиком его прозвали
в футбольной команде средней школы Шурца. Для своей матери он был Рыфоэль.
Она звала его Фоля или Фолька; она была деревенская, из  черты  оседлости.
Потрясающий бутуз, привязанный к креслицу, рвался из пут. Зычный голосище,
румянец во всю  щеку.  Его,  как  и  других  детей,  вскармливали  детским
питанием и манными кашками, но Шеня подсовывала ему и блюда попитательней.
Стряпала нехитрые яства типа студня из телячьих ножек, помню, я как-то  ел
у нее тушеные легкие, губчатые, аппетитные, но прожевать их было не так-то
легко  -  одних  хрящей  сколько.  Семья  Танчика  жила  на  Хойн-стрит  в
одноэтажном кирпичном домишке с террасой под тентами в широченных белых  и
бежевых  полосах.  Моя  родственница  Шеня  обладала   незаурядной   силой
характера; дом она вела в точном соответствии с тем, как было заведено  от
века. Неохватная женщина, не женщина, а домна. Манера разговаривать у  нее
была крикливая. Начинала она с  призывов  на  идиш:  "Слушайте!  Слушайте!
Слушайте!" Потом выкладывала, что думает. Не  исключено,  что  такие  люди
теперь  в  Америке  повывелись.  На  меня   она   произвела   неизгладимое
впечатление. Мы были привязаны друг к другу, и я ходил к Метцгерам, потому
что чувствовал себя у них как дома, ну и попутно, чтобы  насытить  слух  и
зрение исконной семейной жизнью.
   Тетка Шени приходилась мне бабкой. Мой дед по  отцовской  линии  выучил
назубок - их таких набралось всего десяток - Вавилонский Талмуд (а  может,
и не Вавилонский, а Иерусалимский [существуют два варианта  Талмуда:  один
составлен  в  Вавилоне  (Талмуд  Бавли),  другой  -  в  Палестине  (Талмуд
Иерушалми);   по   иудейской   традиции   более   авторитетным    является
Вавилонский], я мало что тут смыслю). Сколько себя помню,  я  приставал  с
вопросом: "А зачем он его учил?" Но вот выучил же.
   Отец Метцгера торговал галантереей в  Бостонском  универмаге  в  районе
"Петли".  В  Австро-Венгерской  монархии  его  выучили  на  закройщика   и
модельера мужского платья. Но он был мастер  на  все  руки,  коренастый  и
совершенно  лысый,  если  не  считать  торчащего  впереди  хохла,  который
зачесывал направо; одевался он отменно. Бывают лысины ничего не говорящие;
у него лысина была невероятно красноречивой: от напряжения на ней набухали
шишки,  они  пропадали,  едва  он  успокаивался.  Говорил  он  мало;  зато
расплывался в  улыбках,  сиял,  и  если  небесный  меридиан  добродушия  и
существует, он проходил через его лицо. Зубы у него были сточенные,  редко
поставленные. Что еще о нем сказать?  Он  требовал  уважительного  к  себе
отношения. И злоупотреблять своей любезностью никому  не  позволял.  Когда
разъярялся, слова застревали у него в горле, он захлебывался, и на  голове
вспухали крупные шишки. Такое с ним, однако,  случалось  нечасто.  Веки  у
него  дергались  -  тик.  И  еще,  чтобы   выказать   расположение   (нам,
мальчишкам), он уснащал речь безобидными  еврейскими  ругательствами,  тем
самым давая понять, что он тебе доверяет. Вот вырастешь, и будем дружить.
   И еще об одном упомяну,  Ваша  честь,  если  Вас  интересует  окружение
ответчика. Мой родственник Метцгер, его отец, по вечерам не  любил  сидеть
дома и часто приходил к моим отцу и мачехе - играть  в  карты.  Зимой  они
пили  чай  с  малиновым  вареньем;  летом  меня  посылали  в   аптеку   за
килограммовым кирпичом трехслойного мороженого - ванильного, шоколадного и
клубничного. Оно называлось "неаполитанское".  Они  резались  в  покер  по
центу - игра затягивалась за полночь".
   - Я так понимаю, ты друг Джерома Айлера, - сказал Танчик.
   - Знакомый.
   - Бывал у него дома?
   - Лет двадцать назад. Но того дома нет и в помине, да и той жены  тоже.
Я встречал его и в гостях, но человек, у которого  мы  встречались,  умер.
Чуть не половина людей того круга уже на кладбище.
   - Ты был знаком с Айлером до того, как он стал судьей?
   - Задолго...
   - Тогда кому и написать Айлеру, как не тебе...
   Потратив всего час за письменным столом, я  могу  избавить  Танчика  от
многих лет тюрьмы. Почему бы мне не написать письмо в память о прошлом,  в
память о его родителях - ведь я был к ним не на шутку привязан.  Я  просто
не могу его не написать, если намерен и дальше предаваться  воспоминаниям.
Отступись я от Шениного сына, воспоминания станут мне противны. У меня  не
было времени  обдумать,  чем  продиктовано  мое  решение  -  соображениями
морального или сентиментального толка.
   Я мог бы написать Айлеру хотя бы ради того, чтобы похвастать, каким - и
с чего бы это? - влиянием я  обладаю.  Очень  любопытно,  что,  по  мнению
Танчика, побудило меня написать это письмо. Хотел ли я доказать, что, хоть
он  и  держит  меня  за  полного   идиота,   мое   письмо   для   ветерана
Государственной судейской корпорации вроде Айлера  имеет  вес,  а  значит,
тому должны быть какие-то вполне здравые причины? Или убедить его,  что  я
живу правильно? Чего-чего, а этого  он  никогда  не  признает.  Во  всяком
случае, сейчас, когда ему светит засесть надолго, он вряд ли  в  состоянии
задумываться над загадками жизни. Он был болен, в жестоком унынии.
   - А у вас там, в Первом национальном, шикарно.
   Внизу, на площади, раскинулась большая шагаловская мозаика  -  обошлась
она не в один миллион, - ее сюжет  "Душа  человеческая"  в  Америке.  Меня
часто посещают сомнения; под силу ли старику  Шагалу  было  поднять  такую
тему. Уж больно его тянуло воспарять. Уж больно много фантазии.
   Я объяснил:
   - Группа, в которой я состою, дает советы банкирам  насчет  иностранных
займов.  Мы  специализируемся  по  международному  праву  -   политическая
экономия и все такое.
   Танчик сказал:
   - Юнис очень тобой гордится. Присылает мне вырезки  из  газет:  как  ты
выступаешь в Совете по иностранным делам. Или слушаешь оперу в одной  ложе
с губернатором. Или сопровождаешь госпожу Анвар Садат, когда она  получает
почетную степень. И вдобавок ты еще играешь в теннис на закрытых кортах  с
политическими деятелями.
   Как так получилось, что малопонятные  увлечения  его  родственника  Изи
обеспечили  ему  доступ  к  выдающимся   людям:   покровителям   искусств,
политическим  деятелям,  светским   дамам,   вдовам   диктаторов?   Танчик
напустился на политических деятелей. Уж про них-то он  знал  куда  больше,
чем знаю и когда-либо узнаю я; он  знал  тех,  кто  действительно  ворочал
политикой; делал дела с людьми из партийного аппарата; передавал им деньги
из рук в руки. Это не я ему, а он мне мог рассказать,  кто  у  кого  брал,
какая группа чем владела,  кто  поставлял  наркотики  в  школы,  больницы,
окружные тюрьмы и  другие  заведения,  кто  спекулировал  на  общественном
жилищном  строительстве,  раздавал  государственные  льготы,   облапошивал
рабочих в сговоре с предпринимателями. Тебе нипочем не  обнаружить  следов
перекрестного опыления, которым занимались подпольные  дельцы  и  аппарат,
если ты не наблюдал их изнутри, причем  много  лет  кряду.  Случалось,  их
разоблачали. Совсем недавно двое громил предприняли попытку  убить  одного
японца, торговца наркотиками, в его машине. Торговца звали Токио Джо  Ито.
Ему три раза  пульнули  в  голову;  баллистическая  экспертиза  не  смогла
объяснить, почему пули миновали мозг. Токио Ито терять было нечего,  и  он
назвал убийц, один из них состоял на платной службе у шерифа штата. А что,
если и другие платные сотрудники городских  или  там  окружных  управлений
пуляют по заданию мафии? Никто не потребовал  расследования.  Танчик,  мой
родственник,  знал  ответы  на  многие  подобные  вопросы.  Вот  почему  в
ресторане я прочитал такую насмешку в его взгляде. Но даже в этом  взгляде
не чувствовалось напора, той, былой, силы. Перед угрозой мрачного  узилища
он сник. Правонарушителей  и  у  нас  в  семье  хватало,  но  таких,  чтоб
схлопотать срок в исправительном заведении, почти не встречалось.  Танчик,
однако, не собирался обсуждать со мной эту сторону вопроса.  От  меня  ему
нужно было одно: чтобы я  употребил  все  свое,  вдруг  да  и  нешуточное,
влияние. Попытка не пытка. Если уж стучать во все двери, не пропускать  же
и эту. Что касается причин, побудивших меня вмешаться, они  были  до  того
запутанные, что не стоило труда и рассматривать их.  Сантименты.  Дурацкое
чудачество. Тщеславие.
   - Хорошо, Рафаэль. Попытаюсь написать письмо судье.
   Я написал письмо в память о тике моего родственника Метцгера. В  память
о  трехслойном  мороженом  по-неаполитански.  В  память   о   буйных,   не
поддающихся  гребню  тетишениных  рыжих  волосах  и  о  венах,  в   запале
взбухавших у нее на висках и посреди лба. В память о  том,  как  энергично
она попирала босыми ногами полы, моя их и застилая страницами "Трибюн".  А
также в память о заикании моей родственницы Юнис, в память  об  излечивших
ее уроках красноречия, в память о том, как подневольной семье  приходилось
слушать  ее  декламацию  стихов  Джеймса  Уиткомба  Райли  [(1849-1916)  -
американский поэт, его простые по форме стихи отличают сентиментальность и
юмор], и о решительном "а-а-а", помогавшем ей одолеть "Когда на тыкву иней
лег".  Я  написал  его,  потому  что  присутствовал  при  обрезании  моего
родственника Танчика и слышал, как он  закричал.  И  потому,  что  от  его
тяжеловесного тела попахивало крахом. Борода  его  перестала  курчавиться.
Спарринг-партнера смерти - вот кого он напоминал: подглазья  у  него  были
мятые. И если он думал, что сентименталист в нашей семье я, а он нигилист,
он сильно ошибался. Мне самому знакомы и зло, и  распад  старых  жизненных
связей, и язвы, покрывшие тело человечества, в которые меня,  несмотря  ни
на что, тянет влагать персты свои.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0454 сек.