Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сол Беллоу - Родственники

Скачать Сол Беллоу - Родственники


   А раз так, кому какое дело до того, что я глотаю эти книги?  По  правде
говоря, я их перечитываю. Мое знакомство с  ними  очень  давнее.  Я  тогда
работал тапером в баре рядом с Мадисонским (штат Висконсин) капитолием.  А
случалось, и пел кое-какие популярные здесь песенки, одна из них  была  "У
принцессы Папуйи от пуза папайи". Я жил с моим родственником Иезекиилем за
линией надземки. Зик, домашние звали его Секель, преподавал в университете
языки так называемых примитивных народов, но каждую неделю уезжал на Север
в леса, куда Секеля влекло главное дело его жизни. В  среду  он  неизменно
отбывал в своем замызганном "плимуте"  записывать  сказания  могикан.  Ему
удалось разыскать последних из могикан и сделать для верхушки  полуострова
то же, что Иохельсон сделал с помощью своей жены, доктора  Дины  Бродской,
для Восточной Сибири. Секель уверял меня, что доктор  Бродская  с  нами  в
родстве. В начале века чета Иохельсонов приехала  в  Нью-Йорк  работать  в
Американском  музее  естественной  истории  у  Франца  Боаса  [Франц  Боас
(1858-1942) - этнограф, лингвист, антрополог, основоположник "исторической
школы" в американской этнографии]. Секель утверждал, что  доктор  Бродская
тогда разыскала родню.
   Почему  евреи  с  таким  пылом  ринулись  в  антропологию?   Среди   ее
основоположников  Дюркгейм  [Эмиль  Дюркгейм  (1858-1917)  -   французский
ученый,  один  из   основоположников   социологии],   Леви-Брюль   [Люсьен
Леви-Брюль (1857-1939) - французский этнограф и  психолог],  Марсель  Мосс
[Марсель Мосс (1872-1950) - французский этнограф и социолог], Боас,  Сапир
[Эдуард Сапир (1888-1939) - американский антрополог], Лоуи [Роберт  Г.Лоуи
(1883-1957) -  американский  антрополог,  редактор  журнала  "Американская
антропология" с 1924 по 1933 г.]. Они, я  допускаю,  верили,  что  снимают
покров с тайны, что ими движет любовь к науке и что они в  конечном  счете
стремятся к большей универсальности. Я смотрю на вещи иначе. Я  бы  скорее
объяснил это так: где и родиться откровениям, как не в гетто,  от  вонючих
улиц  и  прогорклых  харчей   мысли   легче   вознестись,   воспарить   до
трансцендентальности.  Так,  естественно,  обстояло  дело   с   восточными
евреями. Западные же ходили гоголем, задирали нос не хуже ученых немцев. И
кому, как не польским и русским евреям (так  невысоко  стоящим  во  мнении
цивилизованного мира, с их изъеденными  туберкулезом  легкими  и  трахомой
глазами), было и проникнуть в обычаи дикарей? Им в отличие от символистов,
которые сознательно шли на это, не было нужды расстраивать  рассудок:  они
такими появлялись на свет. Чужие в этом мире, они  уезжали  изучать  чужой
мир. А в результате рождались изыскания, обретавшие  раввинически-немецкие
или картезианско-талмудические формы.
   У Секеля, кстати сказать, не было склонности к теории. Его  дар  был  в
другом - он усваивал чужие языки. Он отправился в дельту Миссисипи,  чтобы
научиться одному из тамошних  индейских  диалектов  от  его  единственного
носителя, доживавшего последние дни. И вот на смертном одре старый  индеец
наконец-то обрел собеседника, а когда индеец усоп, этим диалектом во  всем
мире владел лишь Секель. И жизнь народности продолжалась теперь  только  в
нем. Я перенял от Секеля одну из индейских любовных песенок:  "Hai  y'hee,
y'hee y'ho" - "Поцелуй перед разлукой". Секель подбивал меня исполнять  ее
в баре. Передал он мне и рецепт креольской джамбалайи (ветчина, рис, раки,
перцы, цыплята, помидоры), но куда уж мне, холостяку, ее готовить.  И  еще
он искусно плел несложные колыбельки для кошек - в активе у него значилась
ученая статья об индейских веревочных фигурах. Кое-какие из этих  кошачьих
колыбелек я и по  сю  пору  могу  изобразить,  если  возникает  надобность
потешить малышей.
   Секель,  толстый  парень  со  спиной  колесом,  был   бледен   восковой
бледностью хасида. Его пухлое лицо избороздили придававшие ему серьезность
морщины, по лбу, подобно ладам на грифе гитары, тянулись складки.  Темные,
лихо курчавящиеся волосы были всегда запылены: он каждую неделю  ездил  за
восемьсот километров к своим индейцам. Мылся  Секель  редко,  белье  менял
нечасто. Для женщины, которую он любил, это не имело значения.  Голландка,
Дженни Баувсма, таскала книги в вещмешке. У меня в  памяти  она  встает  в
шотландском берете и в гольфах, ее  полуголые  ноги  кажутся  обгоревшими:
зимы в Висконсине стояли суровые. Предаваясь с Секелем страсти, она вопила
как резаная. В наших комнатенках дверей не было, только занавески.  Секель
мотался взад-вперед по квартире. Икры и  ягодицы  у  него  были  выпуклые,
белые, мускулистые. Интересно, какими  путями  эту  классических  образцов
мускулатуру занесло в нашу семью?
   Мы снимали комнаты у вдовы железнодорожного  инженера.  Она  сдала  нам
нижний этаж старого каркасного дома.
   Секель в тот год если и брал в руки книгу, то только одну -  "Последний
из могикан", а из нее неизменно читал первую главу, чтобы заснуть. В части
теории, говорил Секель, он плюралист. Но марксизм для него исключен. И еще
он не признавал историю как науку - тут он стоял насмерть. Себя он относил
к приверженцам диффузионизма [ряд направлений в этнографии  и  археологии,
объясняющих   развитие   культур   отдельных    народов    преимущественно
заимствованием достижений других народов, происходящим при миграции].  Вся
какая ни на есть культура была изобретена одновременно и  распространялась
из одного источника. Он основательно проштудировал  Г.Эллиота  Смита  [сэр
Графтон   Эллиот   Смит   (1871-1937)   -   этнолог,   глава    английских
диффузионистов] и был рьяным приверженцем теории, согласно которой все  на
свете пошло от египтян.
   Глаза его производили обманчиво  сонное  впечатление.  Опупелый  взгляд
служил заслоном, за которым ни на минуту не  прекращались  лингвистические
изыскания. Ямочки на щеках выполняли двоякую роль: иногда они  выражали  и
неодобрение (прежде всего нынешним кризисом, из-за  которого  мы  живем  в
вечной тревоге). Я налетел на Секеля в Мехико в 47-м  году,  незадолго  до
его смерти. Он водил делегацию индейцев - они не знали испанского,  и  так
как ни один  из  мексиканских  чиновников  не  говорил  по-ихнему,  Секель
переводил им и наверняка подбивал их на протесты.
   Немногословные индейцы в сомбреро  и  белых  обвисших  подштанниках,  с
пучками черных волос по углам рта уходили от палящих лучей солнца,  родной
им стихии, под колоннады правительственного здания.
   Эту встречу я помню во всех подробностях. Забыл я лишь одно: что я  сам
делал в Мексике.
   Благодаря не кому иному, как Секелю,  через  доктора  Дину  Бродскую  я
познакомился с  работами  Владимира  Иохельсона  (нашего  родственника  со
стороны жены) о коряках.  На  дамском  благотворительном  базаре  я  купил
прелестную  книжонку  под  названием  "На  край  света"  (Джона  Перкинса,
изданную Американским музеем естественной истории) и наткнулся  в  ней  на
главу о народностях Восточной  Сибири.  Вот  тогда-то  мне  и  вспомнились
монографии,  которые  я  впервые  видел  давным-давно  в  Мадисоне   (штат
Висконсин), и я взял два Джезаповских тома из Регенстайновской  библиотеки
[библиотека общественных и гуманитарных наук Джозефа Регенстайна - одна из
библиотек Чикагского университета]. В корякских мифах, читал  я,  женщинам
нипочем вынуть детородные органы и развесить их на деревьях; так что когда
ворон,  потусторонний  озорник,  мифический  прародитель  коряков,   решил
обследовать внутренности жены, проникнув в нее  через  задний  проход,  он
очутился  в  огромных  палатах.  Размышляя  над  подобными  вымыслами  или
фантазиями, нельзя забывать, как тяжело  жилось  корякам,  какую  жестокую
борьбу они  вели  за  выживание.  Зимой  рыбакам  приходилось  проделывать
проруби во льду чуть не в два метра толщиной, чтобы  закинуть  удочки.  За
ночь проруби заливались водой и снова замерзали.  Жилища  у  коряков  были
тесные.  Зато  женщины  поместительные.  Легендарная  же   прародительница
коряков и вовсе грандиозная.
   Мисс Родинсон, моя помощница, она весьма расположена  ко  мне  (уверен,
что ею движет отнюдь не одно любопытство), вошла  в  кабинет  -  спросить,
зачем я битый час торчу у окна, смотрю, что ли,  на  Монро-стрит.  Дело  в
том, что эти  линяло-зеленые  монографии  из  Регенстайновской  библиотеки
тяжело держать, и я прислонил их к окну. Очень  даже  возможно,  что  мисс
Родинсон из искреннего расположения жаждет проникнуть в  мои  мысли,  быть
мне чем-то полезной. Но чем  она  может  мне  помочь?  И  лучше  б  ей  не
проникать за эту тусклую океаническую  зелень,  ведущую  в  дикую  Сибирь,
которой больше нет.
   Через две недели меня отправляют в Европу на конференцию по  пересмотру
кредитов, и мисс Родинсон хочет, чтобы я одобрил  ее  распоряжения  насчет
билетов и прочего. Сначала вы полетите в Париж? Я  неопределенно  отвечаю:
да.  И  остановитесь  на  двое  суток  в  "Монталамбере"?  Затем   Женева,
возвращаетесь вы через Лондон. Все как всегда. Она понимает, что ее  слова
до меня не доходят. Потом, так как я когда-то упомянул в разговоре о Токио
Джо Ито (мой интерес к подобным темам подогрело убийство Танчикова патрона
Дорфмана), она  вручает  мне  вырезку  из  "Трибюн".  Тех  двоих,  которые
провалили задание расправиться с Токио Джо Ито, самих  настигла  расправа.
Их трупы обнаружили  в  багажнике  "бьюика",  на  стоянке  в  жилой  части
Напервилля. От машины распространялась вонь - не продохнуть, а  на  крышке
багажника шел мушиный парад, пограндиозней первомайского парада на Красной
площади.


   Юнис снова позвонила мне, на этот раз не из-за Танчика,  а  из-за  дяди
Мардохея, двоюродного брата моего отца, главы нашей семьи, в той  мере,  в
какой у нас есть семья, и в той мере, в какой у нее есть глава. Мардохей -
Мотя, как мы его называли, - попал в автомобильную катастрофу, а  так  как
ему без малого девяносто - это не шутка, и вот  уже  я  на  проводе  -  из
сумрачного угла моей сумрачной квартиры говорю с Юнис. Не могу  объяснить,
почему у меня такой сумрак. Я определенно предпочитаю ясный свет и строгие
линии. Явно душа моя  еще  не  готова  к  ним  и  заменяет  их  антуражем,
вызывающим в памяти гроб Господень, восточными  коврами,  купленными  -  и
куда их столько - в "Маршалл Филдс" [дорогой магазин]  у  мистера  Херинга
(он недавно отошел от дел  и  посвятил  себя  коннозаводческой  ферме),  и
книгами в старинных переплетах, которые я давным-давно  прекратил  читать.
Помимо трудов по экономике и международному банковскому делу, единственным
за долгие месяцы чтением мне служат отчеты Джезаповской экспедиции, влекут
меня и кое-какие труды Хайдеггера [Мартин Хайдеггер (1889-1976) - немецкий
философ-экзистенциалист].  Но   Хайдеггера   не   станешь   перелистывать,
Хайдеггер требует серьезной работы.  Почитываю  я  иногда  и  стихи  Одена
[Уистен Хью Оден (1907-1973) - английский поэт] или его биографии. Но  это
уже из другой оперы. Подозреваю, что я завел такую сумрачную, малоприятную
обстановку, чтобы вынудить себя преобразовать, перестроить себя же в корне
(освободиться от тревоги). Все детали в наличии. Нужно одно - правильно их
построить.
   Ну а вот зачем человеку стремиться к такой цели в одной  из  величайших
столиц американской сверхдержавы - тоже  весьма  небезынтересная  тема.  Я
никогда ее ни с кем не обсуждал,  но  коллеги  мне  уже  не  раз  говорили
(чувствуя, что я затеваю нечто не укладывающееся  ни  в  какие  рамки):  в
таком городе, как Чикаго, столько  захватывающих  событий,  столько  всего
происходит вокруг, да и самим городом хорошо бы заняться - какое  изобилие
возможностей тут открывается, тут ведь избыток и богатства,  и  власти,  и
конфликтов,  даже  преступлений,   пороков,   болезней,   врожденных,   не
благоприобретенных  уродств  и   то   избыток   -   так   что,   если   ты
сосредоточиваешься на самом себе, что это еще, как не глупость и не дурной
нрав? Обычная ежедневная  жизнь  куда  более  увлекательна,  чем  чьи-либо
сокровенные  мечты.  Не  стану  спорить,  к  тому  же  у  меня,  по-моему,
относительно меньше  романтических  иллюзий  насчет  сокровенного,  чем  у
большинства. Сокровенные мысли  при  ближайшем  рассмотрении  выглядят,  к
счастью, довольно расплывчато, учитывая,  какие  мерзости  таятся  под  их
бесформенностью. Кроме того, я бегу всего, что хотя бы отдаленно похоже на
великий почин. Вдобавок я  не  сознательно  выбрал  изоляцию.  Просто  мне
как-то не удается найти современников по себе.
   Я постараюсь вскоре вернуться к этой теме. Мардохей,  мой  родственник,
имеет к ней самое прямое отношение.
   Юнис  рассказывала  мне  по  телефону  о   подробностях   автомобильной
катастрофы. Вела машину Рива, жена Моти. Мотю  давным-давно  лишили  прав.
Экая жалость. Он только-только уяснил,  для  чего  нужно  зеркало  заднего
вида. У Ривы  тоже  следовало  отнять  права,  сказала  Юнис:  она  всегда
недолюбливала Риву (между Ривой и Шеней шла затяжная война, и теперь  Юнис
заступила на место матери). Рива одержала над всеми верх и с  "крайслером"
не рассталась. Управлять этой громадиной ей стало трудно - так она усохла.
И все кончилось тем, что она его разбила.
   - Они сильно пострадали?
   - Она - нет. Он - да: у него  повреждены  нос  и  правая  рука,  притом
сильно. В больнице у него началась пневмония.
   У меня защемило сердце. Бедный Мотя, он и до катастрофы был плох.
   А Юнис продолжала. Новости с фронтов науки:
   - Теперь пневмонию научились лечить. Раньше она моментально  сводила  в
могилу, врачи  прозвали  ее  "подруга  стариков".  Сейчас  Мотю  отправили
домой...
   - А...
   Мы получили передышку. Ненадолго, но любая передышка благо.  Из  своего
поколения Мардохей прожил дольше всех, его уход не за горами - к нему пора
готовиться.
   Но Юнис не сказала еще своего последнего слова:
   - Он не хочет вставать с постели. У них и  до  катастрофы  были  те  же
проблемы с ним. После завтрака он опять  залезает  под  одеяло.  Риве  это
тяжело, она не может сидеть без дела. Она всегда ходила с ним  на  работу,
ни дня не пропускала. Ее жуть берет, сказала она, когда Мотя укрывается  с
головой одеялом.  Такое  поведение  нельзя  признать  нормальным,  и  Рива
заставила его пойти  к  семейному  консультанту  в  Скоки.  Очень  дельной
женщине. Та сказала, что Мотя всю жизнь вставал  в  пять  утра  и  шел  на
работу, поэтому удивляться тут нечему: он всегда недосыпал и теперь  хочет
наверстать упущенное.
   Меня ее объяснение не удовлетворило. Однако я не стал придираться.
   - А теперь сообщу тебе последние новости, -  сказала  Юнис.  -  У  него
жидкость в легких, ему нельзя лежать, и им приходится поднимать его силой.
   - Что они делают?
   - Привязывают его к креслу.
   - Знаешь что, я, пожалуй, не поеду.
   - Как ты можешь? Ты же был его любимцем.
   Чистая правда, и тут мне открылось, что я  натворил:  привязал  к  себе
Мотю, сам к нему привязался,  обращался  с  ним  почтительно,  не  забывал
поздравить с днем рождения, любил его так, как любил разве что  родителей.
Подобные мои поступки  перечеркивали  кое-какие  революционные  достижения
последних веков, передовые взгляды просветителей, презрение  к  родителям,
проиллюстрированное на  прелестном  и  точном  примере  Сэмюэлом  Батлером
[Сэмюэл Батлер (1835-1902) - английский писатель], который некогда сказал,
что лучше всего появиться на свет сиротой с  банкнотой  в  двадцать  тысяч
фунтов, пришпиленной к подгузнику;  я  не  усвоил  классических  уроков  -
Мирабо [граф Оноре Габриель Рикети Мирабо (1749-1791)  -  деятель  Великой
Французской революции; в юности своим беспутством вызвал гнев отца, и  тот
вынудил его пойти в  армию]  и  его  отец,  Фридрих  Великий  [Фридрих  II
(1712-1786) - прусский король; к неудовольствию отца, в  юности  увлекался
французской литературой и философией; в восемнадцать лет бежал из дома, за
что был приговорен к смерти, но  приговор  заменили  заключением  в  замок
Кюстрин и заставили осваивать там науку управления  государством],  старик
Горио и его дочери, отцеубийцы Достоевского, - бежал того,  что  Хайдеггер
определяет  как  "ужас",  используя  древнегреческие  слова   "deinon"   и
"deinotaton", и убеждает нас, что "ужас" открывает  путь  к  бесконечному.
Массы и те поворачиваются спиной к семье. Мотя  же,  пребывая  в  глубокой
невинности, не ведал о таких переменах. Вследствие этих - и не только этих
- неоднозначных причин я не  рвался  навестить  Мотю,  и  Юнис  совершенно
справедливо напомнила мне,  что  я  тем  самым  ставлю  под  сомнение  мою
привязанность к нему. Она загнала меня в угол.  Таким  привязанностям,  уж
если они возникли, изволь быть верным до конца. Я не мог лажануть Мотю.  А
вот Танчик, Мотин племяш, не показывался ему на глаза  уже  лет  двадцать.
Поступал вполне разумно и последовательно. Когда я в последний  раз  видел
старика, он не  мог  или  не  хотел  разговаривать  со  мной.  Он  ссохся.
Отвернулся от меня.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1082 сек.