Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сол Беллоу - Родственники

Скачать Сол Беллоу - Родственники


   Теперь мне уже ни за что не уснуть, поэтому я не ложусь,  а  варю  себе
кофе покрепче. Что толку отправляться на боковую: все равно я не перестану
думать.
   Разве можно назвать бессонницей тот трепет, в  который  повергают  меня
озарения, случающиеся в глуши ночи. Днем вошедшая в привычку мелкая  суета
засасывает, препятствуя истинным открытиям. И с годами я  научился  ценить
те ночные часы, что треплют нервы и надрывают жилы,  когда  ты  "в  вечном
исступленьи на ложе пытки корчишься" [Нет, лучше с мертвым быть,  кому  мы
дали Покой и мир, чем  в  вечном  исступленьи  На  ложе  пытки  корчиться.
У.Шекспир  "Макбет"  (пер.  С.Соловьева)].  Желать   такого   исступленья,
выносить его - может только сильная душа.
   Я залег с чашкой кофе в одном из сирийских уголков  моей  квартиры  (не
хотел я создавать этот восточный антураж; и  откуда  только  он  взялся?),
залег вблизи ровной, светлой, пустой, точно лунная  поверхность,  Окружной
дороги и задумался: что я могу сделать для моего  родственника  Шолема?  А
почему нужно что-то делать? Почему бы не  отправить  его  в  отдел  благих
намерений? Стоит ему пять-шесть раз побывать в конторе благих намерений, и
у меня появится чувство, что я чем-то ему  помог.  Проверенные  приемчики,
однако в случае с Шолемом они не сработают. Сын еврейских иммигрантов (его
отец торговал яйцами на  Фултонском  рынке),  Шолем  был  полон  решимости
заручиться поддержкой природы и истории, чтобы достичь свободы и  умерить,
обуздать, а то и преодолеть страх смерти, который правит нашим видом  -  и
калечит его. Более того, он был патриотом Америки (давно отжившее свой век
чувство) и гражданином мира. Главным его стремлением  было  заверить  нас,
что  все  кончится  хорошо,  преподнести   достойный   дар,   благословить
человечество. Во всем этом Шолем вполне отвечал классическому  для  евреев
диаспоры типу. В Чикаго  с  его  закулисными  интригами,  мошенничествами,
поджогами, убийствами,  громилами,  коммивояжерами  вдруг  невесть  откуда
распространяются идеи порядочности, и это при том, что нравственный  закон
в Чикаго и раньше-то был эфемерным и воздушным, как паутина, теперь же это
и вовсе сотрясение воздуха, одни слова и звук  их  пустой.  Тем  не  менее
подумайте только о Шолеме, мощнейшем из умов, когда-либо крутивших баранку
такси. Его пассажиры были отпрысками Велиара, перед которыми бледнеют даже
коринфяне из Второго послания [во "Втором послании к  Коринфянам"  апостол
Павел    осуждает    своих     противников,     иудействующих,     которые
противодействовали  ему,  и   порицает   недостатки   нравственной   жизни
коринфян], а Шолем среди этого небывалого разложения  лишь  утверждался  в
чистоте своих помыслов. От таких стрессов у него и начался рак. Вдобавок я
всегда считал: если сидеть десять часов кряду за рулем при нашем движении,
уже от одного этого можно заболеть раком. Вынужденная неподвижность -  вот
что его вызывает; плюс к ней еще и удручающее  злопыхательство  и  ярость,
которую выплескивают организмы, а не исключено, что и механизмы.
   Но что я мог сделать для Шолема? Я не мог кинуться к нему, позвонить  в
дверь - как-никак мы тридцать лет не  поддерживали  отношений.  Не  мог  я
оказать ему и финансовой поддержки - я  не  так  богат,  чтобы  напечатать
тысячи и тысячи страниц. Шолему понадобится тысяч сто по меньшей  мере,  и
уж не ожидает ли он, что Изя сотворит их из выработанного воздуха "Петли".
А что, разве Изя не входит в одну из первых  в  стране  команд  финансовых
аналитиков? Однако Изя, его родственник, был не из тех  ловкачей,  которые
урывают  лакомые  куски  от  всякой  солидной  суммы,  предназначенной  на
"интеллектуальные"  проекты  и  просветительские  новации,   не   из   тех
политиков,  умельцев  по  выбиванию   стипендий,   которые   распоряжаются
миллионами, как им заблагорассудится.
   Точно так же не привлекла меня  и  перспектива  посидеть  с  Шолемом  в
гостиной трехэтажки, обсудить труд его жизни. Я не знал бы,  как  к  этому
подступиться, на каком языке с ним говорить. Вынесенная мной  из  колледжа
биология тут плохое подспорье. А Шпенглера я намертво забыл - он для  меня
мертвее Чешского кладбища, где мы толковали  о  великих  вопросах  (чинная
обстановка, громоздкие надгробия, вянущие цветы).
   Но ведь и с моим родственником Мотей я тоже не мог найти общего  языка,
а как бы  мне  хотелось  открыть  ему  свои  мысли  до  тонкостей;  и  мой
родственник Шолем, со своей стороны, не мог  заручиться  моей  поддержкой,
потому что мне понадобился бы не один год, чтобы изучить  его  философскую
систему. А время мое на исходе, и это исключено. В подобной  обстановке  я
могу разве что предпринять  попытку  собрать  средства,  чтобы  похоронить
Шолема в Восточной Германии, только и всего. Коммунисты  испытывают  такую
нужду в твердой валюте, что, безусловно,  согласятся,  если  найти  к  ним
подход. Ближе к утру я, пока мылся и брился,  вспомнил:  у  меня  же  есть
родственник в Элгине (штат Иллинойс), правда, не близкий, зато  мы  с  ним
всегда были расположены и даже привязаны друг к другу. Не  исключено,  что
он может помочь. Привязанностям приходится  как-то  применяться  к  нашему
ненормальному времени. Для сохранности их держат на складе - ведь  видимся
с  объектами  своих  привязанностей  мы  до  крайности  редко.  Эти  плоды
умственной  гидропоники  бывают,   однако,   на   удивление   крепкими   и
устойчивыми.  Похоже,  люди  способны  сохранять  интерес  друг  к   другу
десятилетиями,  если  не  долее  того.  У  подобных  разлук  есть  привкус
вечности. И если у тебя "нет современников" - это можно истолковать и так:
все, кем ты дорожишь, сохранились  в  своем  времени.  Те,  с  кем  ты  не
видишься, похоже, чувствуют,  что  они  все  еще  дороги  тебе.  Отношения
разыгрываются  ritardando  [во  все  более  замедленном  темпе  (ит.)]  на
навевающем сон инструменте, о чем остальной оркестр если  и  догадывается,
то не отдает себе в том отчета.
   Родственник, о котором речь, живет все там же - в Элгине. Менди Экштайн
некогда подвизался на ниве журналистики и рекламы, ныне практически отошел
от дел. Они с Шолемом Стейвисом вращались в разных кругах.  Из  всех  моих
родственников  именно  с  Экштайном  я  шатался  по  боксерским  матчам  и
джаз-клубам.  Менди  и  тогда  до  странности  стремился  быть   во   всем
американцем своего времени. Родившись в Маскингеме (Огайо), где  его  отец
имел магазин мужского платья, Менди окончил среднюю школу в Чикаго,  вырос
живым, бойким  на  язык,  знал  назубок  всех  бейсболистов,  эстрадников,
трубачей, исполнителей буги-вуги, игроков, прохвостов,  мелких  мошенников
из муниципалитета. Всем персонажам он предпочитал хитрована из глубинки  -
Арона Жоха из Дикого Лога. Его буйно  курчавящиеся  волосы  были  зачесаны
кверху, бледные с широкими  скулами  щеки  изрыты  следами  от  залеченных
прыщей. Собираясь объявить, что  сейчас  сравняет  счет,  Менди  горделиво
вскидывал голову. Этот жест  он  повторял  всякий  раз,  когда  откладывал
сигарету на край бильярда в пивном подвале Висконсинского  университета  и
брался за кий, обдумывая следующий удар.  У  Менди,  как  и  у  Секеля,  я
научился разным песенкам. Он предпочитал джазовые, типа: "А  по  мне  мура
все это", в особенности такую:

   И коровы молока не дают, и куры яиц не несут,
   Когда он берет свой корнет...

   Отличный парень, американец по всем статьям, по всей форме, завершенный
на свой манер, как  произведение  искусства.  Но  показательного  образца,
ориентируясь на который он формировал  себя,  больше  не  существовало.  В
конце тридцатых мы с Менди ходили вместе на бокс или  в  "Клуб  де  Лайза"
слушать джаз.
   Менди - вот к кому следует  обратиться,  вот  кто  может  содействовать
Шолему: ведь существует какой-то фонд,  учрежденный  неким  родственником,
уже давно умершим, последним из той ветви. Насколько я  себе  представляю,
этот фонд был учрежден с целью предоставления членам семьи займов в случае
крайней нужды, а также для помощи неимущим родственникам, буде они проявят
особую одаренность, на  предмет  продолжения  учебы,  а  возможно,  и  для
дальнейшего поощрения их деятельности на ниве культуры. Смутно представляя
себе статус этого  фонда,  я  не  сомневался,  что  Менди  он  досконально
известен, и быстро связался с ним по телефону. Он сказал,  что  завтра  же
подскочит в центр - рад буду, сказал он, поболтать с тобой.
   - Мы безбожно давно потеряли друг друга из виду, старик.
   Фонд этот образован на деньги, завещанные одним из  Экштайнов  старшего
поколения, Аркадием; в семейном кругу его звали Арти.  Арти,  на  которого
никто не возлагал никаких надежд - он ведь ни разу в жизни даже ботинок не
зашнуровал и не потому, что был такой уж толстый (он был лишь в  теле),  а
потому, что во всеуслышание объявил себя degage [свободный, непринужденный
(фр.); здесь: ничем не связанным], под  конец  жизни  получил  наследство.
Незадолго  до  революции  он  привез  в  Америку  биографию  Пушкина   для
юношества; он читал нам из нее стихи, в которых мы ничего не могли понять.
Опыт его времени никак на нем не отразился. Если смотреть сверху,  круглая
русая голова Арти и сейчас казалась головой мальчишки, и прическа  у  него
была простая, как у мальчишки. С годами щеки и веки его  слегка  припухли.
Глаза у него были карие с прозеленью. У него не хватало пальца на  руке  -
отрезало на фабрике колючей проволоки в  17-м  году.  Допускаю,  что  Арти
пожертвовал пальцем, чтобы избежать призыва.  Сохранился  семидесятилетней
давности "кабинетный портрет" Арти и его овдовевшей мамаши. Арти позирует,
заложив  большой  палец  за  лацкан  пиджака.  Его  мать,  Таня,  толстая,
приземистая, самой что ни на  есть  восточной  наружности;  она  вроде  бы
спокойно смотрит в объектив, но в  действительности  с  трудом  сдерживает
смех. Почему? А вот  почему.  Раз  ее  толстенькие  коротенькие  ножки  не
достают  до  полу,  значит,  причина  тому  одна  -  нелепые  просчеты   в
мироустройстве, которое не умеет - комедия, одно слово!  -  примениться  к
тете Тане. Во второй раз Таня вышла замуж за нажившего миллионы утильщика,
очень влиятельного у себя в синагоге человека, на редкость  некрасивого  и
крайне ортодоксального. Таня, страстная любительница кино, обожала  Кларка
Гейбла и никогда не упускала случая сходить на "Унесенных ветром".
   - Ой, как я люблю Кларка Гейбла, никто не любит Кларка Гейбла.
   Ее старик муж умер первым. Она последовала за ним через пять лет, когда
ей уже сильно  перевалило  за  восемьдесят.  Ко  времени  ее  смерти  Арти
разъезжал, торгуя порошковым яблочным соусом; когда ему сообщили о  смерти
матери, он демонстрировал свой товар в маленьком универмаге на юге  штата.
Люди бездетные, они с женой тут же перестали работать.  Арти  сказал,  что
возобновит занятия философией, по которой  специализировался  в  Анн-Арбор
лет сто назад, но заботы о недвижимости и помещении капитала помешали  ему
засесть за книги. Он часто спрашивал меня:
   - Изя, ну и что ты думаешь о  Джоне  Дьюи?  [Джон  Дьюи  (1859-1952)  -
американский философ и педагог]
   Когда Арти  с  женой  умерли,  стало  известно,  что  они  оставили  по
завещанию   капитал   на   предмет   дальнейшего   образования    неимущих
родственников - нечто вроде фонда, сказал мне Менди.
   - И много денег из него потрачено?
   - Очень мало.
   - Нельзя ли получить из этого фонда какие-нибудь  средства  для  Шолема
Стейвиса?
   Он сказал:
   - Как взяться,  -  намекая,  что,  вполне  вероятно,  он  и  исхитрится
изыскать какие-нибудь возможности.
   Я заранее подготовился к его  визиту  -  выставил  документы.  Он  вмиг
ухватил, в чем суть проблемы Шолема Стейвиса.
   - Чтобы опубликовать  труд  его  жизни,  всех  экштайновских  денег  не
хватит. И как нам узнать, действительно  ли  Шолем  сделал  такой  же  шаг
вперед по сравнению с Дарвином, как Ньютон по сравнению с Коперником?
   - Это будет нелегко установить.
   - А к кому бы ты обратился за консультацией? - спросил Менди.
   -   Тут   неминуемо   придется   нанять   кое-каких   специалистов.   К
представителям академической науки я отношусь без особого доверия.
   - Ты что думаешь, они обкрадут гениального любителя-растяпу?
   - Когда крепкий работник сталкивается с вдохновенным, он теряет покой.
   - Это еще надо доказать, что Шолем вдохновенный.  Арти  и  его  хозяйка
умерли, едва получив наследство, - не успели пожить в  свое  удовольствие.
Мне  не  хотелось  бы  ухнуть  их  башли,  а  их  понадобится  немало,  на
какой-нибудь бред, - сказал Менди. - Уж больно Шолем величавый, что-то я в
него не верю.
   Люди нынче не доверяют человеку, если не видят его в самых  что  ни  на
есть будничных проявлениях - Леон Блум в уборной, шибающая в ноздри  вонь,
козье вымя его жены [эпизоды из  романа  Д.Джойса  "Улисс"]  и  все  такое
прочее. Теперь мерки изменились и доказывать, что ты человек как  человек,
приходится, прибегая к фактам куда более низменным.
   - И вообще, - сказал Менди, -  что  за  христианские  штучки-дрючки?  С
какой стати ему понадобилось цитировать самое антисемитское из  Евангелий?
После всего что нам пришлось пережить, в том ли  направлении  нам  следует
идти?
   - Как знать, а вдруг он прямой наследник Иммануила Канта, а раз так, он
не может смотреть на все с исключительно еврейской точки зрения. К тому же
он еще и американец, а так  как  американцу,  кроме  естественного  закона
["Lex naturalis" (лат.) - естественный закон;  юридический  термин;  общее
правило, согласно которому человеку запрещается делать то, что опасно  для
его жизни], никакой закон не писан, почему  бы  ему  не  требовать  своего
места в науке.
   - Пусть так, - сказал Менди, - но с какой стати  он  просит  похоронить
его за железным занавесом? Он что, не знает, как русские ненавидят евреев,
- да они же ничуть не лучше немцев. Он думает, если его там  закопают,  он
что, впитает в себя всю  их  ненависть,  как  промокашка?  Излечит  их  от
ненависти? Небось думает, ему это по плечу - ему, и больше никому.
   Менди взвинчивал себя, собирался обвинить Шолема в  мании  величия.  На
психиатрические термины натыкаешься повсюду, вот их и  суют  куда  надо  и
куда не надо - я вижу в  них  серьезную  опасность.  Погрузить  бы  их  на
грузовик да вывезти на свалку.
   Путь самого Менди тоже весьма не безынтересен. Он  очень  умный,  хотя,
если посмотреть, как он строит из себя  типичного  американца  Гуверовской
[Герберт Гувер (1874-1964) - президент США с 1929 по 1933 г.]  или  начала
Рузвельтовской эры [Франклин Делано Рузвельт (1882-1945) - президент США с
1933 по 1945 г.], никогда этого не  скажешь.  Он  во  всем  подражает  тем
образцовым протестантам, с которых делал жизнь, подражает их  глупостям  и
даже  их  незадачам,  вплоть  до  разъездов  с   женами   и   сексуального
самоистязания. Он надирался в "Петле"  и,  как  и  полагается  американцу,
возвращался сильно поддатый на пригородном поезде домой. Купил английского
бульдога, которого его жена не могла видеть без содрогания.  Они  с  тещей
невзлюбили друг друга и устраивали из  этого  эксцентрическую  комедию  на
американский лад. Когда Менди был дома, теща сидела в погребе, а когда  он
ложился спать, вылезала и варила себе на кухне какао. Менди  говорил  мне:
"Я отправил ее к диетологу: не возьму в толк, отчего она так цветет - ведь
питается она исключительно плюшками и какао". (По-моему, ее поддерживало в
таком прекрасном состоянии не что иное, как актерство.)  Менди  завербовал
себе в союзники младшего сына: ездил с ним на рыбалку, посещал места  битв
Гражданской войны. Менди был  из  тех  с  младых  ногтей  до  седых  волос
уроженцев  Среднего  Запада,  которые  разыгрывают   в   жизни   сценарии,
написанные для У.К.Филдса [Уильям Клод Филдс  (1880-1946)  -  американский
актер, один из лучших американских комиков; создал  трагикомический  образ
циника и мизантропа, подвергающего осмеянию устои общества]. И все  же  по
его глазам, затененным полями мягкой шляпы, было заметно, что  многое  ему
представляется в еврейском свете, когда же ему перевалило  за  шестьдесят,
он и вовсе стал похож на еврея. Как я уже говорил,  американские  образцы,
которым он подражал, теперь совершенно устарели. Патриархи Ветхого  Завета
куда современнее, нежели ушлые пройдохи из Дикого Лога. Менди не  вернулся
к религии своих отцов, у него и в мыслях этого не  было,  но,  практически
удалившись от дел, торчал в своем Элгине, где был обречен  на  непонимание
точно так же, как наш родственник Мотя  в  раздевалке  своего  клуба.  Вот
почему Менди ничуть не удивил мой непомерный интерес  к  родственникам.  У
него и самого пробудился к ним интерес. И если  только  меня  не  обмануло
выражение  его  уже  помятого,  отяжелевшего,  доброго  лица,  он   просил
распространить мой интерес и на него. Ему хотелось сблизиться со мной.
   - Уж не расчувствовался ли ты, а, Изя, по той простой причине, что вы с
Шолемом совершали такие замечательные прогулки? А вдруг бы ты и  сам  смог
оценить этот его выдающейся силы труд, прочти ты его?  В  корпорацию  РЭНД
небось дураков не берут - я все хочу, чтобы  ты  как-нибудь  выбрал  время
рассказать мне об этой вашей сверхинтеллектуальной шараге.
   - Точнее было бы сказать, не расчувствовался, а сочувствую.
   В сфере нравственности дикое невежество, полный хаос.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0471 сек.