Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Александр Дюма - Новеллы

Скачать Александр Дюма - Новеллы

   
Кучер кабриолета

     Я не уверен, что среди читателей  этих  строк  найдутся  люди,  которые
обращали бы внимание на разницу, существующую  между  кучером  кабриолета  и
обычным  извозчиком.  Извозчик  одиноко  восседает  на  козлах,   серьезный,
неподвижный,   хладнокровный,   и   переносит    превратности    погоды    с
невозмутимостью подлинного стоика; находясь среди людей, он не  поддерживает
никакого контакта с ними и лишь изредка разрешает себе  в  виде  развлечения
стегнуть  кнутом  проезжающего  мимо  приятеля;   он   не   питает   никакой
привязанности к двум тощим клячам, впряженным в его карету, и  не  чувствует
ни малейшего расположения к своим злосчастным седокам,  обмениваясь  с  ними
кривой усмешкой лишь при следующем классическом требовании:  "Шагом,  никуда
не  сворачивая".  Он  гладко  зачесывает  волосы,  отличается  себялюбием  и
угрюмостью и не прочь побогохульствовать.
     Зато кучер кабриолета -  полная  ему  противоположность.  Надо  быть  в
отвратительном настроении, чтобы не улыбнуться в ответ  на  его  любезности,
при виде того, как он подкладывает вам под ноги солому,  как  в  дождь  и  в
град отдает вам всю полость, дабы оградить вас от  сырости  и  холода;  надо
замкнуться в поистине злостном молчании, чтобы не ответить на множество  его
вопросов, на вырывающиеся у него возгласы, на исторические цитаты,  которыми
он вас донимает. Дело в том, что  кучер  кабриолета  повидал  свет  и  знает
людей; он  возил  за  почасовую  оплату  кандидата  в  академики,  делавшего
тридцать  девять  обязательных  визитов,  и  беседа  с  будущим   академиком
сказалась на нем: это в области литературы. Его нанял как-то  с  оплатой  за
каждый конец пути депутат парламента и привил ему вкус к  политике.  Однажды
с ним ехали  двое  студентов;  они  говорили  об  операциях,  и  он  получил
представление о медицине. Словом, нахватав верхов,  кучер  кабриолета  знает
всего  понемногу;  он  насмешлив,  остроумен,  болтлив,  носит   фуражку   с
козырьком и вечно имеет друга или родственника, который  бесплатно  проводит
его на любой спектакль. Мы вынуждены прибавить не без зависти, что в  театре
он занимает кресло в середине партера.
     В извозчике есть нечто от первобытных времен: он входит  в  сношения  с
людьми лишь тогда, когда это необходимо для выполнения его обязанностей,  он
донельзя скучен, зато честен.
     Кучер кабриолета принадлежит  к  современному  обществу  -  цивилизация
сама пришла к нему, и он дал ей обтесать себя. В  моральном  отношении  этот
человек сродни Бартоло.
     Кабатчики любят изображать на  своих  вывесках  извозчика  в  блестящем
цилиндре на голове и в синем долгополом пальто на плечах; в  одной  руке  он
держит кнут, в другой - кошелек; название, выведенное  на  вывеске,  гласит:
"Приют честного извозчика".
     Я  никогда  не  видел,  чтобы  вместо  извозчика  был  нарисован  кучер
кабриолета, каким бы безупречно честным человеком он ни проявил себя.
     И все же я питаю особое пристрастие к кучерам кабриолетов,  быть  может
потому, что у меня редко бывают деньги, которые  я  мог  бы  позабыть  в  их
экипаже.
     Если я не поглощен мыслями о своей новой драме, не  еду  на  скучнейшую
репетицию или не возвращаюсь со  спектакля,  едва  не  усыпившего  меня,  то
вступаю в беседу с кучером кабриолета  и  порой  за  те  десять  минут,  что
длится поездка, забавляюсь в той же мере, в какой проскучал все четыре  часа
на вечере, с которого он везет меня домой.
     Словом, в голове у меня специальное  отделение  для  этих  воспоминаний
стоимостью в двадцать пять су.
     Одно из них оставило глубокий след в моей душе. А между тем прошло  уже
около года с тех пор, как Кантийон поведал мне историю, которую я  собираюсь
пересказать читателям.
     Кантийон - кучер кабриолета за номером 221.
     Это человек лет сорока - сорока пяти, темноволосый, с  резкими  чертами
лица. В ту пору, а именно 1 января 1831 года,  он  носил  фетровую  шляпу  с
остатками  галуна,  вишневый  редингот  с  остатками  нашивок  и  сапоги   с
остатками отворотов. За прошедшие с тех  пор  одиннадцать  месяцев  все  эти
остатки должны были исчезнуть. Вскоре читатель  поймет,  откуда  проистекает
или, точнее, проистекала (ибо я не видел  Кантийона  с  того  достопамятного
дня) эта явная разница между его костюмом и костюмом его собратьев.
     Как я уже говорил, наступило 1  января  1831  года.  Было  шесть  часов
утра. Я заранее наметил серию предстоящих визитов, составив улица за  улицей
список тех друзей, коих всегда полезно поздравить на 1 января, облобызав  их
в обе щеки и пожав им  обе  руки,  короче  говоря,  тех  симпатичных  людей,
которых не видишь иной раз по полугоду, которых встречаешь с  распростертыми
объятиями и у которых никогда не оставляешь своей визитной карточки.
     Мой слуга сбегал за кабриолетом; он выбрал Кантийона,  и  Кантийон  был
обязан этим предпочтением остаткам своих галунов, остаткам своих  нашивок  и
остаткам своих отворотов: Жозеф чутьем угадал бывшего собрата.  Да  и  кроме
того, его кабриолет отличался приятным  шоколадным  цветом  вместо  обычного
желтого или зеленого, а посеребренные рессоры  экипажа  позволяли  предельно
низко опускать его кожаный верх. По моей добровольной  улыбке  Жозеф  понял,
что я оценил его сообразительность. Я отпустил  его  на  целый  день  и,  не
раздумывая, уселся на мягких подушках кабриолета; Кантийон набросил  мне  на
колени полость кофейного цвета, щелкнул языком, и лошадь тронула без  помощи
кнута, который за всю нашу поездку провисел на своем месте скорее для  вида,
чем для устрашения.
     - Куда поедем, хозяин?
     - К Шарлю Нодье, в Арсенал.
     Кантийон ответил мне кивком, означавшим: "Мне не только  известно,  где
это, я знаю также и кто это". Я писал тогда "Антони", и  так  как  сидеть  в
кабриолете  было  очень  удобно,  я  принялся  обдумывать   конец   третьего
действия, который не давал мне покоя.
     Я не знаю большей радости для поэта, чем  та,  которую  он  испытывает,
видя, что его труд подходит к благополучному концу.  Но  этому  предшествует
столько дней напряженной работы, столько  часов  уныния,  столько  тягостных
сомнений, что когда в этой борьбе  за  воплощение  своего  замысла,  замысла
тщательно обдуманного, к которому поэт подходил и так и  эдак  и  наконец  с
редким упорством заставил его склониться перед  собой,  как  побежденного  и
просящего пощады врага, он переживает мгновение счастья,  схожего  при  всей
своей несоизмеримости с тем  счастьем,  которое  должен  был  испытать  Бог,
когда, создавая землю, он сказал: "Да будет..."  -  и  возникла  земля;  как
Бог, писатель может сказать в своей гордыне: "Я создал нечто  из  ничего.  Я
вырвал целый мир из небытия".
     Правда, его  мир  населен  лишь  какой-нибудь  дюжиной  персонажей,  он
занимает  в  солнечной  системе  лишь  тридцать   четыре   квадратных   фута
театральных подмостков и нередко рождается и гибнет за один вечер.
     Неважно, мое сравнение все же правомерно, и  я  предпочитаю  сравнение,
возвышающее человека, сравнению, которое его принижает.
     Я говорил себе все  это  или  нечто  похожее  и  видел,  словно  сквозь
прозрачную завесу, что постепенно созданный мною мир  обретает  место  среди
литературных планет; его обитатели разговаривали  сообразно  моему  желанию,
двигались по моей воле; я был  доволен  ими,  до  меня  явственно  доносился
недвусмысленный звук  аплодисментов,  доказывавших,  что  мой  мир  нравился
людям, перед глазами которых он проходил, и я был доволен собой.
     И хотя я пребывал в горделивом полусне - опиуме поэтов, это  не  мешало
мне  видеть,  что  кучер  раздосадован  моим  молчанием,   обеспокоен   моим
пристальным взглядом, обижен моей  рассеянностью  и  что  он  изо  всех  сил
старается вывести меня из  этого  состояния.  Он  то  обращался  ко  мне  со
словами: "Хозяин, полость вот-вот  сползет  у  вас",  -  и  я,  не  отвечая,
укутывал ею колени, то он дышал на свои пальцы, чтобы согреть их, и я  молча
прятал руки в карманы, то насвистывал "Парижанку", и  я  машинально  отбивал
такт ногою. Садясь  в  кабриолет,  я  сказал  кучеру,  что  нанимаю  его  на
четырнадцать часов, и беднягу явно мучила мысль, что все это  время  я  буду
пребывать в  молчании,  отнюдь  не  вязавшемся  с  его  желанием  поболтать.
Наконец признаки беспокойства Кантийона настолько усилились, что  мне  стало
жаль его; я открыл было рот, чтобы заговорить; физиономия кучера  расплылась
в улыбке. К несчастью  для  него,  меня  вдруг  осенило:  я  придумал  конец
третьего  действия!  Я  было  повернул  к  нему  голову  и  собрался  начать
разговор, но опять преспокойно занял прежнее положение, сказав самому  себе:
"Удачная, очень удачная мысль".
     Кантийон решил, что я не в своем уме.
     Затем он испустил вздох.
     Затем,  по  прошествии  минуты,  он  остановил   лошадь   со   словами:
"Приехали, хозяин!" Я оказался у подъезда Нодье.
     Мне очень бы хотелось, читатель, поговорить с вами о Нодье,  во-первых,
для собственного удовольствия, ибо  я  знаю  его  и  люблю,  во-вторых,  для
вашего удовольствия, ибо вы тоже любите его, хотя, быть может, с  ним  и  не
знакомы. Придется отложить этот разговор. На сей  раз  речь  пойдет  о  моем
кучере. Вернемся же к нему.
     По прошествии получаса я вышел от  Нодье;  кучер  любезно  опустил  для
меня подножку. Пробормотав "брр" и передернув плечами, я сел рядом с  ним  и
снова очутился в некоем подобии кресла, которое так хорошо настраивало  меня
на созерцательный лад.
     - К Тейлору, на улицу Бонди, - произнес я, полузакрыв глаза.
     Кантийон   воспользовался   этим   кратким   обращением    и    спросил
скороговоркой:
     - Скажите, Шарль Нодье - это тот самый человек, что пишет книги?
     - Вот именно. Но откуда, черт возьми, ты знаешь об этом?..
     - Я прочел один его роман, когда  еще  служил  у  господина  Эжена  (он
вздохнул). Там говорится о девушке, любовник которой угодил на гильотину.
     - "Терезу Обер"?
     - Да,  да...  Будь  я  знаком  с  этим  господином,  я   дал   бы   ему
замечательный сюжет для романа.
     - Вот как?
     - Удивляться тут нечему. Если бы я владел  пером  так  же  хорошо,  как
вожжами, я никому бы не уступил такого сюжета, сам бы написал роман.
     - Ну так изложи мне этот сюжет.
     Он взглянул на меня, прищурившись.
     - Ну, вы - другое дело.
     - Почему?
     - Ведь вы-то не пишете книг?
     - Нет, зато я пишу пьесы. И, быть может, твоя история  послужит  канвой
для моей будущей драмы.
     Он вторично взглянул на меня.
     - "Два каторжника", случайно, не ваша пьеса?
     - Нет, друг мой.
     - А пьеса "Постоялый двор дез Адрэ"?
     - Тоже не моя.
     - Так для какого же театра вы пишете пьесы?
     - До сих пор мои пьесы шли во Французском театре и в Одеоне.
     Он скривил рот, и эта гримаса свидетельствовала о  том,  что  я  сильно
упал  в  его  глазах;  затем,  подумав  немного  и  как  бы  примирившись  с
очевидностью, он проговорил:
     - Ну что ж, я и во Французском  театре  бывал  с  господином  Эженом  и
видел Тальма в "Сулле": актер как две капли воды походил на императора.  Это
все-таки неплохая пьеса. А  потом  нам  показывали  пустяковину,  в  которой
какой-то шельмец, одетый лакеем, смешил публику своими ужимками.  Такой  был
забавник! И все же мне больше нравится "Постоялый двор дез Адрэ".
     Возразить на это было нечего. Да и  в  ту  пору  я  был  сыт  по  горло
литературными спорами.
     - Так, значит, вы сочиняете трагедии? - спросил он, искоса взглянув  на
меня.
     - Нет, мой друг.
     - Так что же вы сочиняете?
     - Драмы.
     - Так вы романтик! На днях я возил в Академию  какого-то  академика,  и
он так и сяк честил романтиков. Сам он пишет  трагедии.  Фамилии  его  я  не
знаю. Он такой высокий, худой... Носит крест  Почетного  легиона,  а  кончик
носа у него красный. Вы, верно, знаете его.
     Я кивнул головой, что соответствовало слову "да".
     - Ну а твоя история?
     - Дело в том, что это грустная история. В ней гибнет человек!
     Глубокое  волнение,  прозвучавшее  в  его   словах,   подстегнуло   мое
любопытство.
     - Валяй рассказывай!
     - Вам легко говорить валяй! Ну, а если я заплачу, и у  меня  все  будет
валиться из рук? Ведь я не смогу ехать дальше...
     Я, в свою очередь, посмотрел на него.
     - Видите ли, - заметил Кантийон, - я не всегда был  извозчиком,  о  чем
вы можете судить по моей ливрее (и он  с  готовностью  показал  мне  остатки
своих красных нашивок). Десять лет тому назад я служил  у  господина  Эжена.
Вы не знавали господина Эжена?
     - Эжена? А как его фамилия?
     - Гм, как его фамилия?.. Я никогда не слыхал,  чтобы  его  называли  по
фамилии и ни разу не видел ни отца его, ни матери. Это был  высокий  молодой
человек, такого же роста, как вы, и приблизительно вашего возраста.  Сколько
вам лет?
     - Двадцать семь.
     - Вот и ему было столько же. Он тоже брюнет, только посветлее, чем  вы,
кроме того, у вас негритянские волосы, а у него они были  прямые.  В  общем,
красивый малый, только почему-то он всегда ходил как в  воду  опущенный.  Он
получал десять тысяч ливров годового дохода и  все-таки  грустил.  Я  долгое
время думал, что  у  него  больной  желудок.  Итак,  я  поступил  к  нему  в
услужение. Ладно. Ни разу, обращаясь ко мне, он не повысил голоса. Только  и
слышу, бывало: "Кантийон, подай мне шляпу... Кантийон,  заложи  кабриолет...
Кантийон, если придет Альфред де Линар, скажи, что меня нет дома". Надо  вам
признаться, он терпеть не мог Альфреда де Линара. Да и то сказать, этот  тип
был мерзавцем. Ну, пока ни слова об этом. Жил он в том же доме, что и мы,  и
надоел нам до осточертения: все время привязывался к нам.  Однажды  приходит
он и спрашивает господина  Эжена.  Я  отвечаю,  что  барина  нет  дома...  И
вдруг - бац! - тот кашлянул. Гость услыхал  его.  Ладно.  Он  тут  же  ушел,
сказав мне: "Твой барин - невежа!" Я промолчал, сделал вид, будто ничего  не
слышал.
     - Кстати, хозяин, у какого дома остановиться на улице Бонди?
     - У номера шестьдесят четыре.
     - Хорошо!.. Ба, да ведь мы уже приехали!
     Тейлора не было дома - я вошел и тут же вернулся.
     - Ну а дальше?
     - Дальше? А, мой рассказ... Скажите прежде, куда поедем?
     - На улицу Сен-Лазар, номер пятьдесят восемь.
     - Понятно, к мадемуазель Марс! Замечательная актриса! Итак,  в  тот  же
день мы отправились на улицу Мира: там был как раз  званый  вечер.  Ровно  в
полночь  выходит  из  подъезда  мой  хозяин  в  прескверном  настроении:  он
встретил господина Альфреда, и они  поругались.  "Я  должен  проучить  этого
хлыща", - бормотал он. Забыл вам сказать, что мой хозяин  прекрасно  стрелял
из пистолета и владел шпагой, как святой Георгий. Едем по мосту, знаете,  по
тому самому, на котором стоят статуи, но в то время их еще  не  было.  Видим
женщину, которая рыдает так громко, что ее слышно, несмотря на  стук  колес.
Хозяин кричит мне: "Стой!" Я натягиваю вожжи. Не успел я обернуться, как  он
уже спрыгнул на мостовую. Ладно.
     Темень стояла такая, что не видно было ни зги. Женщина шла прямо  перед
собой,  мой  хозяин  за  ней.  Вдруг  она  останавливается  посреди   моста,
вскакивает на парапет, и я слышу - плюх! Мой хозяин не  мешкает  ни  секунды
и - трах! - прыгает вниз головой. Надо  вам  сказать,  что  плавал  он,  как
рыба.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0598 сек.