Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Александр Дюма - Новеллы

Скачать Александр Дюма - Новеллы


     Я говорю себе: если я останусь в кабриолете, это  не  очень-то  поможет
господину Эжену; с другой стороны, плавать я  не  умею,  и  если  брошусь  в
реку, ему придется вытаскивать из воды двоих вместо одной. Я говорю  лошади,
вот этой самой, но в то время ей было на четыре годика меньше, а в  брюхе  -
на две меры овса больше. Итак, я говорю ей: "Стой здесь, Коко".  Можно  было
подумать, что лошадка  меня  поняла.  Она  остается  стоять  как  вкопанная.
Ладно.
     Я опрометью бегу вниз, к берегу. Вижу небольшую лодку, прыгаю в  нее  -
она привязана; дергаю веревку, дергаю - никакого толка. Ищу свой  перочинный
нож. Я позабыл его. Выкинем из головы. А тем  временем  мой  хозяин  ныряет,
как баклан.
     Я с такой силой налегаю на веревку, что  -  крак!  -  она  рвется,  еще
немного, и я свалился бы вверх тормашками в реку. Лежу в лодке на спине;  по
счастью, упал на скамью. Говорю себе: "Сейчас не время считать звезды"  -  и
вскакиваю на ноги.
     Лодка уже успела отчалить. Ищу весла, увы, когда я грохнулся,  одно  из
них свалилось в воду. Гребу одним веслом,  верчусь  на  месте,  как  волчок.
Напрасный труд! "Прежде всего, - думаю, - надо пораскинуть мозгами".
     В эту минуту, сударь, я вспомнил всю  свою  жизнь;  мне  было  страшно,
казалось, что в реке не вода, а чернила, так  темно  было  за  бортом.  Лишь
время от времени набегала небольшая волна  и  среди  пены  появлялось  белое
платье девушки или голова моего хозяина, который высовывался из воды,  чтобы
набрать воздуха. Один-единственный раз они всплыли одновременно. Я  услышал,
как господин Эжен сказал: "Вижу ее!" Он в два броска подплыл к  тому  месту,
где только что мелькнуло белое платье. И тут же над  водой  остались  только
его разведенные ноги. Он мигом соединил их и нырнул... Я был шагах в  десяти
от этого места и плыл вниз по реке не быстрее  и  не  медленнее,  чем  несло
меня течение: я сжимал обеими руками весло, да так сильно, словно хотел  его
сломать. "Боже мой, боже!  -  бормотал  я.  -  Надо  же,  чтобы  я  не  умел
плавать".
     Мгновение спустя господин Эжен снова показался на поверхности. На  этот
раз он держал девушку за волосы; она была  без  сознания,  да  и  для  моего
хозяина приспело время выйти на сушу. Он дышал с присвистом, и у  него  едва
доставало сил держаться над водой, ведь утопленница не могла  пошевелить  ни
рукой, ни ногой и была поэтому словно свинцом налитая. Он  повернул  голову,
чтобы взглянуть, какой берег ближе - правый или  левый,  и  заметил  меня...
"Кантийон, - сказал он, - ко мне!" Я перегнулся через борт  и  протянул  ему
весло - не тут-то было! Между нами все еще оставалось  более  трех  футов...
"Ко мне", - повторил он... У меня душа  с  телом  расставалась.  "Кантийон!"
Волна захлестнула его, а я замер с открытым  ртом,  устремив  глаза  в  одну
точку; он опять всплыл, и у меня словно  гора  свалилась  с  плеч;  я  снова
протянул  весло;  он  слегка  приблизился  ко  мне...  "Держитесь,   хозяин,
держитесь!" - крикнул  я.  Он  уже  не  мог  отвечать.  "Бросьте  вы  ее,  -
взмолился я, - спасайтесь сами". - "Нет, - выдавил он из себя, -  я..."  Тут
вода влилась ему в рот. Ах, сударь, на голове  у  меня  не  было  ни  одного
сухого волоса: так я взмок. Я наполовину вылез из  лодки,  чтобы  дотянуться
до него веслом; мне казалось, что все вертится  вокруг  меня.  Мост,  здание
муниципальной гвардии, Тюильри - все плясало, и, однако, я не  сводил  взора
с головы моего хозяина, которая  мало-помалу  погружалась  в  реку,  на  его
глаза, еще видневшиеся над поверхностью, которые казались мне вдвое  больше,
чем обычно; затем осталась только его макушка, но  вот  и  она  погрузилась,
как все остальное. Только рука со скрюченными пальцами еще торчала из  воды.
Я сделал последнее усилие и протянул весло. "Ну же, поднатужься!"  -  сказал
я себе и вложил весло в его руку... Ух!..
     Кантийон вытер себе лоб. Я перевел дыхание.
     - Правду  говорят,  -  продолжал  он,  -  что  утопающий  хватается  за
соломинку. Господин Эжен так судорожно вцепился в весло, что от  его  ногтей
на дереве остались отметины.  Я  оперся  концом  весла  о  борт  лодки,  она
накренилась, и господин Эжен показался над водой. Я дрожал как  в  лихорадке
и все боялся выпустить из рук это  чертово  весло.  Я  грудью  навалился  на
него, низко пригнул голову и стал  осторожно  подтягивать  весло,  удерживая
его своим  телом.  Голова  моего  хозяина  была  откинута  назад,  словно  у
человека, потерявшего сознание.  Я  продолжал  тащить  весло  вместе  с  его
грузом. Наконец, протянув руку,  я  ухватил  господина  Эжена  за  запястье.
Ладно! Дело было в шляпе, и я сжал его руку, как в тисках. Неделю  спустя  у
господина Эжена еще был в этом месте синяк.
     Девчонки он не бросил; я втащил его на борт, и  он  плюхнулся  в  лодку
вместе с  ней.  Они  остались  лежать  рядышком,  беспомощные,  жалкие...  Я
кричал, окликал своего хозяина - какое там! Я попытался  разжать  ему  руки,
чтобы похлопать его по ладоням, но он  так  крепко  стиснул  кулаки,  словно
намеревался расколоть орех, - можно было вконец известись от отчаяния.
     Я снова схватил весло и попробовал добраться до  берега.  Я  не  мастак
грести, даже если сижу на двух  веслах,  ну  а  с  одним  веслом  получалось
невесть что: я хотел повернуть лодку в одну сторону, она  шла  в  другую,  а
течение уносило меня все дальше и дальше  от  пристани.  Убедившись,  что  я
прямехонько плыву к устью, я рассудил, что незачем делать  глупости  -  надо
позвать на помощь. И принялся кричать что есть мочи.
     Меня услыхали мастаки из домика, где приводят в  чувство  утопленников.
Они тут же спустили на воду свою лодку, в два счета настигли  меня  и  взяли
на буксир. Пять минут спустя  мой  хозяин  и  девушка  лежали  на  подстилке
рядышком, как селедки в банке.
     На вопрос, не утопленник ли я, пришлось ответить отрицательно,  но  все
же я выразил желание глотнуть  чего-нибудь  спиртного;  в  самом  деле,  мне
необходимо было подкрепиться: ноги у меня были как ватные.
     Мой хозяин первый открыл глаза. Он бросился  мне  на  шею...  Я  рыдал,
смеялся, утирал слезы... Бог ты мой, до чего бывает глуп человек!..
     Господин Эжен повернул  голову  и  заметил  девушку,  которую  как  раз
приводили в чувство.
     "Плачу тысячу франков, друзья, - сказал он, - если девушка  очнется.  А
ты, Кантийон, мой друг, мой отважный спаситель (я, все  еще  плакал),  подай
нам кабриолет".
     "А ведь и правда! - вскричал я. - Про Коко-то мы забыли!"
     Можете мне поверить, что я бросился бежать со всех  ног.  Добираюсь  до
того самого места... Ни кабриолета, ни лошади,  -  ее  и  след  простыл.  На
следующий день полиция отыскала Коко:  какой-то  любитель  лошадей  присвоил
себе нашего конягу.
     Возвращаюсь к хозяину и говорю:
     "Никого и ничего".
     "В таком случае возьми извозчика", - отвечает он.
     "А что с девушкой?"
     "Она чуть пошевелила ножкой".
     "Великолепно!" - восклицаю я.
     Привожу извозчика. За это время девушка окончательно пришла в себя,  но
говорить еще не могла. Несем ее  в  карету.  "Извозчик,  -  приказывает  г-н
Эжен, - на Бакскую улицу, дом тридцать один, да поживее".
     - Эй, хозяин, приехали! Дом пятьдесят восемь, здесь  живет  мадемуазель
Марс.
     - Разве твоя история кончена?
     - Кончена? Какое там!.. Я  и  четверти  ее  не  рассказал,  так,  самую
малость, все еще впереди.
     Его история и в самом деле не  была  лишена  интереса.  Мне  надо  было
высказать только одно пожелание нашей великолепной  актрисе:  видеть  ее  на
сцене в 1831 году такой же божественной, какой она  была  в  1830-м.  Десять
минут спустя я уже был в кабриолете.
     - Продолжай свой рассказ.
     - Скажите прежде, куда вас везти?
     - Безразлично, поезжай, куда хочешь. Так ты говорил...
     - Да, моя история! Мы остановились на  словах:  "Извозчик,  на  Бакскую
улицу, да поживее".
     На мосту наша девушка вторично лишилась чувств.
     Хозяин высадил меня на набережной, велев позвать его  домашнего  врача.
Выполнив приказание, я нашел мадемуазель Марию...  Я  говорил  вам,  что  ее
звали Марией?
     - Нет.
     - Так, вот, это имя и было дано ей при крещении.  Я  нашел  мадемуазель
Марию в кровати, а у ее изголовья уже дежурила сиделка.  Не  могу  выразить,
до чего наша девушка была хороша: лицо бледное, глаза закрыты, руки  сложены
крестом на груди. Она походила  на  божью  матерь,  в,  честь  которой  была
наречена, к тому же бедняжка была беременна.
     - Так вот почему она бросилась в воду, - заметил я.
     - То же самое сказал и мой хозяин врачу,  когда  тот  объявил  ему  эту
новость. Ведь мы-то ничего  не  заметили.  Врач  дал  ей  понюхать  какой-то
флакончик; вовек не забуду этого флакончика. Представьте себе, его  оставили
на  комоде,  а  я,  дурак  этакий,   подумал:   наверно,   аромат   у   него
замечательный, раз он привел девушку в чувство. Слоняюсь я возле комода  как
будто ни в чем не бывало и, улучив момент, когда никто на меня  не  смотрит,
вынимаю из флакона обе пробки  и  подношу  к  носу.  Вот  так  понюшка!  Мне
показалось, что я втянул в нос сотню иголок. Ладно, думаю,  больше  меня  на
этом не поймаешь. Слезы так и хлынули у меня из глаз. Увидев это,  г-н  Эжен
сказал:
     "Утешься, мой друг, доктор отвечает за ее жизнь".
     А я твержу про себя: "Может, он  доктор  и  первоклассный,  но  если  я
заболею, нипочем за ним не пошлю".
     Между  тем  мадемуазель  Мария  пришла  в  себя  и,  оглядев   комнату,
прошептала:
     "Как странно... Где я? Ничего не узнаю..."
     "Естественно, - отвечаю я, - по той простой  причине,  что  вы  никогда
здесь не были".
     "Помолчи, Кантийон", -  говорит  мне  хозяин  и  тут  же  обращается  к
девушке; а он-то умел разговаривать с женщинами.
     "Успокойтесь, сударыня, - говорит он, - я  буду  ухаживать  за  вами  с
преданностью брата, а когда вы поправитесь настолько, что  вас  можно  будет
отправить домой, я немедленно перевезу вас отсюда".
     "Так значит, я больна? - удивленно спрашивает она, затем, собравшись  с
мыслями, восклицает: - Да, да, вспомнила, я  хотела!  (Тут  у  нее  вырвался
стон.) И это, очевидно, вы, сударь, спасли мне жизнь. О, если бы  вы  знали,
какую гибельную услугу вы оказали мне!  Какое  горестное  будущее  уготовило
ваше самопожертвование незнакомой вам женщине".
     Теребя свой нос, который по-прежнему горел огнем, я внимательно  слушал
их разговор, не пропуская ни единого слова, и потому пересказываю вам все  в
точности, как оно было. Мой хозяин  утешал  девушку  на  все  лады,  но  она
только твердила:
     "Ах, если бы вы знали!"
     Видно, ему надоело слушать одно и то же, потому  что,  наклонясь  к  ее
уху, он сказал:
     "Я все знаю".
     "Вы?" - переспросила она.
     "Да! Вы любили, а вас предали, бросили".
     "Да,  предали,  -  подтвердила  она,  -  подло   предали,   безжалостно
бросили".
     "Так вот, - сказал г-н Эжен, - поверьте мне ваши горести. Знайте,  мною
движет не любопытство, а желание быть вам полезным. Мне  кажется,  я  уж  не
совсем чужой для вас".
     "О нет, нет! -  воскликнула  она.  -  Ведь  тот,  кто  готов,  как  вы,
рискнуть жизнью ради другого  -  великодушный  человек.  Уверена,  вы-то  не
бросили бы несчастную женщину, оставив ей в удел  либо  вечный  позор,  либо
быструю смерть. Да, да, я все вам расскажу".
     Тут я подумал: "Ладно, начало положено, выслушаем историю до конца".
     "Но прежде всего, - заметила девушка, - позвольте  мне  написать  отцу,
ведь я оставила ему прощальное  письмо,  сообщила  о  своем  решении,  и  он
думает, что меня уже нет в живых. Вы позволите ему, не правда  ли,  приехать
сюда? О, только бы  в  порыве  отчаяния  он  не  отважился  на  какой-нибудь
безрассудный шаг. Позвольте  ему  приехать  незамедлительно.  Чувствую,  что
только с ним я смогу поплакать, а слезы принесут мне облегчение!"
     "Напишите, конечно, напишите, - сказал мой хозяин, пододвигая  ей  перо
и чернильницу. - Кто посмеет отсрочить хотя бы  на  миг  священное  свидание
дочери с отцом, мнивших, что они разлучены навеки? Пишите,  я  первый  прошу
вас об этом. Не  теряйте  ни  минуты.  Как  должен  страдать  в  эту  минуту
несчастный ваш батюшка!"
     Пока мой хозяин разглагольствовал, она настрочила записку  хорошеньким,
бисерным почерком и, подписавшись, спросила адрес дома, где находится.
     "Бакская улица, дом тридцать один", - пояснил я.
     "Бакская улица, дом тридцать один!" - повторила она.
     И - хлоп! - чернильница опрокинулась  на  простыню.  Помолчав,  девушка
заметила с грустью:
     "Верно, само провидение привело меня сюда".
     "Провидение или не провидение тому виной, а  потребуется  целая  бутыль
жавеля, чтобы вывести это пятно", - пробормотал я.
     Господин Эжен казался озадаченным.
     "Я вижу - вы удивлены, - проговорила она. - Но, узнав мою  историю,  вы
поймете, какое впечатление произвел на меня адрес, названный вашим слугой".
     И она вручила ему письмо для своего отца.
     "Кантийон, отнеси это письмо".
     Я бросаю взгляд на адрес: улица Фоссе-Сен-Виктор.
     "Конец не близкий", - говорю.
     "Не важно, найми кабриолет и возвращайся обратно через полчаса".
     Я выбежал на улицу как встрепанный; мимо проезжал кабриолет, я  вскочил
в него.
     "Сто су, приятель, чтобы  отвезти  меня  на  улицу  Фоссе-Сен-Виктор  и
вернуться обратно!"
     Хотелось бы мне самому хоть изредка иметь таких щедрых седоков...
     Останавливаемся у подъезда  невзрачного  дома.  Стучу,  стучу,  наконец
привратница, брюзжа, отворяет дверь.
     "Брюзжи себе", - бормочу я и спрашиваю:
     "На каком этаже живет господин Дюмон?"
     "Боже мой, уж не с вестями ли вы от его дочки?"
     "Да, и с отличными", - отвечаю я.
     "На шестом этаже, в конце лестницы".
     Я поднимаюсь, перескакиваю через две ступеньки; одна дверь  приоткрыта;
смотрю и вижу старика военного, который  безмолвно  плачет,  целуя  какое-то
письмо, и заряжает при этом два пистолета. "Должно  быть,  отец  девушки,  -
думаю, - или я очень ошибаюсь".
     Толкаю дверь.
     "Я приехал к вам от мадемуазель Марии", - говорю ему.
     Он оборачивается, становится бледным, как мертвец, и переспрашивает:
     "От моей дочери?"
     "Да, от мадемуазель Марии, вашей дочери. Ведь вы  -  господин  Дюмон  и
были капитаном при прежнем режиме?"
     Он утвердительно кивает.
     "Вот, возьмите письмо".
     Он берет письмо. Скажу, не  преувеличивая,  сударь,  что  волосы  дыбом
стояли у него на голове, а со лба падали такие  же  крупные  капли,  как  из
глаз.
     "Она жива! - воскликнул он. - И спас ее твой барин! Сию минуту, сию  же
минуту вези меня к ней! Вот возьми, мой друг, возьми!"
     Он шарит в ящике небольшого секретера, вынимает оттуда три  или  четыре
пятифранковые монеты, которые словно играли там в прятки, и сует  мне  их  в
руку. Я беру деньги, чтобы не обижать его.  Осматриваю  помещение  и  думаю:
"Не больно ты богат". Поворачиваюсь на каблуках, кладу все двадцать  франков
позади бюста некоего полководца и говорю отставному военному:
     "Премного благодарен, господин капитан".
     "Ты готов?"
     "Жду только вас".
     И он ринулся вниз по лестнице, да так быстро, как если  бы  съезжал  по
перилам.
     Я кричу ему:
     "Послушайте, послушайте, служивый, на вашей винтовой лестнице ни  черта
не видно!"
     Какое там! Он был уже внизу. Ладно. Сидим мы в кабриолете, и  я  говорю
ему:
     "Не  сочтите  за  нескромность,  господин  капитан,  но  позвольте  вас
спросить, что вы собирались делать с заряженными пистолетами?"
     Он отвечает, сдвинув брови:
     "Один пистолет предназначен некоему негодяю, да простит его  Бог,  а  я
простить не могу".
     Я говорю сам себе: "Понятно, он имеет в виду отца ребенка".
     "А другой - мне".
     "Хорошо, что все обошлось иначе", - отвечаю я.
     "Дело еще не кончено, - заявляет он. Но скажи мне, каким  образом  твой
барин, этот превосходный молодой человек, спас мою несчастную Марию?"
     Тут я все рассказал ему. Слушая меня, он рыдал, как  ребенок...  Сердце
разрывалось на части при виде того, как плачет  старый  солдат,  извозчик  и
тот сказал ему:
     "Сударь, как это ни глупо, а слезы застилают мне глаза, и  я  с  трудом
правлю лошадью. Если бы  бедное  животное  не  было  умнее  нас  троих,  оно
прямиком отвезло бы нас в морг".
     "В морг! - воскликнул капитан, вздрогнув. - В  морг!  Подумать  только,
что я не чаял найти мою несчастную Марию, мою любимую дочку, в  ином  месте;
я уже воображал ее себе, бездыханную, на черном и мокром мраморе!  О,  скажи
мне его имя, имя твоего барина: мне  хочется  благословить  его  и  поминать
вместе с другим дорогим мне именем".
     "С именем того человека, чей бюст стоит у вас в комнате?"
     "О, Мария! Ведь правда, что она вне  опасности?  Врач  отвечает  за  ее
жизнь?"
     "Не говорите мне об этом враче: дурак он, недоумок!"
     "Как? Разве состояние моей дочери внушает опасение?"
     "Да нет же, нет! Это относится ко мне, к моему носу".
     Пока мы беседовали, экипаж катил  себе  по  улицам,  и  вдруг  извозчик
крикнул:
     "Приехали!"
     "Помогите  мне,  друг  мой,  -  попросил  капитан,  -  ноги  что-то  не
слушаются меня. Где живет твой барин?"
     "Вот тут, на третьем  этаже,  там,  где  горит  свет  и  какая-то  тень
виднеется за занавеской".
     "Идем же, идем!"
     Несчастный человек! Он был белее полотна. Я взял  старика  под  руку  и
почувствовал, как сильно бьется его сердце.
     "А что, если я найду ее бездыханной?" - проговорил он, смотря  на  меня
безумным взглядом.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0583 сек.