Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Александр Дюма - Новеллы

Скачать Александр Дюма - Новеллы


     Ночной пожар в горах одно из самых  великолепных  зрелищ,  какое  можно
увидеть. Пламя свободно разгуливает по лесу,  словно  гидра  протягивает  во
все стороны свои огненные головы, подползает к  попавшемуся  на  его  дороге
дереву,  взбирается  вверх  по  стволу,  лижет  своими  сверкающими  языками
листья, султаном взвивается над  верхушкой,  спускается  вниз  по  веткам  и
зажигает их одну за другой, словно  ветви  тиса  на  народном  гулянье.  Вот
представление, которое наши короли не  могут  дать  на  своих  празднествах,
хотя  оно  поистине  прекрасно!  Затем,  когда  охваченное  пламенем  дерево
сбрасывает  с  себя  огненные  листья,  а  налетевший  ветер   разносит   их
сверкающим дождем, когда каждая искра, падая на землю, порождает новый  очаг
пожара, когда эти очаги  ширятся,  сближаются  и,  слившись,  образуют  море
огня, когда весь лес полыхает и каждое дерево окрашивает в  соответствии  со
своей породой объявшее его пламя и  придает  ему  собственную  форму,  когда
почерневшие камни срываются с высоты и катятся  вниз,  все  круша  на  своем
пути, когда огонь свистит, как ветер, а ветер ревет, как ураган,  -  что  за
волшебная,  ни  с  чем  не  сравнимая  картина  развертывается  тогда  перед
глазами. Нерон, поджегший Рим, понимал толк в наслаждении.
     От восторженного созерцания пожара меня отвлек стук колес:  по  площади
ехала карета под конвоем четверых королевских карабинеров.  Я  узнал  экипаж
наших руджьери: разоблаченные проводниками и  начальником  почты,  они  были
задержаны жандармами Карла-Альберта, так и не успев добраться  до  савойской
границы. Обоим грозила тюрьма, но мы дружно встали  на  их  защиту.  Наконец
благодаря нашему поручительству и данному ими слову не покидать Экса  друзья
были  освобождены,  что  позволило  им  полюбоваться  пожаром,  который   им
предстояло оплатить.
     Пожар продолжался три дня.
     На четвертый день его виновникам  был  вручен  счет  на  тридцать  семь
тысяч пятьсот франков. Они нашли, что  плата  слишком  высока  за  несколько
арпанов дрянного леса, к тому же непригодного для эксплуатации из-за  своего
местоположения; они написали нашему послу в Турине, прося его добиться  хоть
небольшого сокращения этой суммы. Посол проявил такое хитроумие, что  неделю
спустя требование о возмещении убытков было сведено к семистам  восьмидесяти
франкам.
     По уплате этой  суммы  обоим  друзьям  разрешалось  покинуть  Экс;  они
выложили деньги, получили расписку и тут же  уехали,  опасаясь,  как  бы  на
следующий день им не предъявили дополнительного счета.
     Я  утаил  имена  виновников  пожара:  они  пользуются  слишком  большим
уважением в Париже, чтобы я отважился на него посягнуть.
     Неделя, прошедшая после их отъезда, не принесла  ничего  нового,  кроме
отвратительного концерта, данного "лучшим"  контральто  Комической  оперы  и
"лучшим" баритоном бывшей королевской гвардии,  и  переезда  немца,  который
занял в отеле номер по соседству со мной; до сего  времени  он  жил  в  доме
рядом с логовищем змей и в одно прекрасное утро обнаружил  в  своем  ботинке
гадюку.
     Ввиду того что поездки на  ослах  надоедают,  даже  если  вылетаешь  из
седла не больше двух-трех раз, что игра в  карты  не  кажется  занимательной
тому, кто не радуется выигрышу и не горюет о проигрыше, что я  уже  осмотрел
все достопримечательности Экса и его окрестностей  и,  наконец,  ввиду  того
что нам угрожал второй концерт "лучшего" контральто и "лучшего" баритона,  я
решил отказаться от этой идиотской жизни и  посетить  большой  картезианский
монастырь, находившийся, если не ошибаюсь, в  десяти  -  двенадцати  лье  от
Экса.  Затем  я  намеревался  вернуться  в  Женеву,  а   оттуда   продолжать
путешествие по Альпам через Оберланд. Итак, я приготовился к отъезду,  нанял
экипаж из обычного расчета десять франков в день и 10 сентября  утром  зашел
проститься с немцем, моим соседом; он предложил мне выкурить с ним сигару  и
выпить стакан пива  -  любезность,  которую,  по-моему,  он  еще  никому  не
оказывал.
     В то время, как мы пили пиво и, облокотившись на столик, посылали  друг
другу в лицо клубы дыма, слуга доложил,  что  карета  подана;  немец  встал,
проводил меня до двери и только у ее порога спросил:
     - Куда ви едите?
     Я объяснил ему.
     - Ха, ха, - продолжал он, - ви увидите монахоф, они шудные люди.
     - Почему чудные?
     - Да, да, они едят в шернилницах и спьят в шкапах.
     - Что это значит, черт возьми?
     - Увидите.
     Он пожал мне руку, пожелал счастливого пути и  захлопнул  дверь  своего
номера. Я так и не добился от него никаких разъяснений.
     Я зашел проститься с Жакото и выпить у него чашку шоколада. Хотя  я  не
так уж много заказывал в кафе, где он работал, Жакото преисполнился  ко  мне
уважением, ибо я сказал ему,  что  пишу  книги;  узнав,  что  я  уезжаю,  он
спросил, не напишу ли я  чего-нибудь  о  водах  Экса.  Я  ответил,  что  это
маловероятно хотя и возможно. Тогда он попросил меня упомянуть о  кафе,  где
он был старшим официантом, что,  несомненно,  принесет  большую  пользу  его
хозяину; я не только дал ему такое обещание, но и обязался в меру своих  сил
прославить лично его, Жакото. Бедный малый даже  побледнел  при  мысли,  что
его имя будет напечатано когда-нибудь в книге.
     Общество, которое я  оставил  в  Эксе,  представляло  собой  диковинную
смесь различных социальных слоев и  политических  убеждений.  В  большинстве
была  потомственная  аристократия,  преследуемая  и  понемногу   вытесняемая
аристократией финансовой, которая идет ей на смену, - так на скошенном  поле
прорастает    новая    трава.    Словом,    карлисты    выделялись     своей
многочисленностью.
     Сразу за ними шла партия собственников, состоящая из богатых  парижских
купцов, лионских негоциантов и владельцев металлургических  заводов  Дофине.
Все эти славные люди чувствовали  себя  весьма  несчастными,  не  получая  в
Савойе "Конститюсьоннеля"*.
     ______________
     * В Савойю поступают лишь две газеты -  "Газетт"  и  "Котидьен"  (Прим.
автора.)

     Бонапартистская партия также имела  нескольких  представителей  в  этом
парламенте критиканов. Бонапартисты сразу бросались в  глаза  недовольством,
составляющим  основу  их  характера,  и  следующими  ироническими   словами,
которые они вставляли в любой разговор: "Ах, если бы  изменники  не  предали
Наполеона!" Они - честные  люди,  ничего  не  видящие  дальше  острия  своей
шпаги; они мечтают о повторении триумфального возврата с острова  Эльбы  для
Жозефа или Люсьена,  не  ведая,  что  Наполеон  принадлежит  к  историческим
личностям, которые оставляют после семью, но не наследников.
     Республиканская партия была явно наиболее слабой и  состояла,  если  не
ошибаюсь, из меня одного. Впрочем, по причине того,  что  я  был  не  вполне
согласен  ни  с  революционными  принципами  "Трибюн",  ни  с  американскими
теориями  "Насьональ",  что,  по  моему  убеждению,  Вольтер  писал   плохие
трагедии  и  что  я  снимал  шляпу,  проходя  мимо  распятия,  меня  считали
всего-навсего утопистом.
     Демаркационная линия была особенно заметна среди  женщин.  Между  собой
общались   лишь   Сен-Жерменское   предместье   и   предместье   Сент-Оноре:
потомственная и  военная  аристократия  -  сестры,  тогда  как  аристократия
финансовая - незаконнорожденная. Мужчин, однако, сближали азартные игры:  за
зеленым сукном не существует каст, и  тот,  кто  делает  наибольшие  ставки,
считается и самым знатным. Ротшильд пришел на  смену  семейству  Монморанси,
и, откажись он сегодня от веры предков, никто не стал бы оспаривать  у  него
завтра звание славнейшего барона христианского мира.
     Пока я размышлял обо всем этом, лошади успели привезти меня в  Шамбери,
где  я  не  посмел  остановиться  из-за  серой  фетровой  шляпы,   все   еще
красовавшейся у меня на голове. Я заметил только, проезжая  по  городу,  что
хозяин гостиницы "Под сенью французского герба" сохранил  на  своей  вывеске
три лилии старшей королевской ветви, которые народ  так  решительно  стер  с
герба младшей ветви.
     В трех лье от Шамбери мы проехали под сводами туннеля,  проложенного  в
горе; он имеет в длину шагов сто пятьдесят. Начатый  при  Наполеоне  туннель
был достроен теперешним савойским правительством.
     По ту сторону горы лежит  деревня  Эшель,  а  в  четверти  лье  от  нее
полуфранцузский, полусавойский городок. Границей между обоими  королевствами
служит  речка;  перекинутый  через  нее  мост  охраняется  с  одного   конца
савойским часовым, а с другого - часовым французским. Ни тот, ни  другой  не
имеет права вступить на территорию  своего  соседа;  оба  важно  доходят  до
середины  моста,  иначе  говоря,   до   пограничной   линии;   после   чего,
повернувшись друг к другу спиной, расходятся  в  противоположные  стороны  и
повторяют  этот  маневр  в  течение  всего  дежурства.   Признаться,   я   с
удовольствием увидел красные штаны и трехцветную кокарду одного из  часовых,
говорившие о том, что передо мной соотечественник.
     Мы  прибыли  в  деревню  Сен-Лоран,  находившуюся  в  четырех  лье   от
монастыря, но это расстояние надо было проехать не в карете, а верхом.  Увы,
в деревне не осталось ни одного мула: всех угнали на какую-то  ярмарку.  Это
было не так уж важно для нас с Ламарком: мы довольно  приличные  ходоки,  но
должно было испугать некую  даму,  которая  путешествовала  вместе  с  нами;
однако она храбро согласилась идти пешком. Мы наняли проводника,  взявшегося
нести наши три свертка, которые он соединил в один. Была половина  восьмого,
до темна оставалось лишь два часа, а идти предстояло целых четыре.
     Узкая  долина  Дофине,  где  стоит   картезианский   монастырь,   может
выдержать сравнение с самыми мрачными швейцарскими ущельями:  она  не  менее
живописна, чем они, и отличается такой же богатой  растительностью  и  таким
же величием окрестных вершин. Несмотря на крутизну, дорога,  по  которой  мы
шли, гораздо удобнее альпийских дорог, так  как  имеет  в  ширину  не  менее
четырех футов. Она нисколько не опасна днем, и пока было светло, все  шло  у
нас прекрасно. Однако ночь все же  наступила,  и  наступила  раньше  времени
из-за сильнейшей грозы. Мы спросили у проводника, нельзя ли  нам  где-нибудь
укрыться, но на дороге не было ни одного дома -  пришлось  идти  дальше;  до
монастыря оставалась еще половина пути.
     Последняя часть подъема была донельзя трудна.
     Вскоре полил дождь, а с ним наступила и кромешная тьма.  Наша  спутница
уцепилась за руку проводника, Ламарк взял под  руку  меня,  и  мы  двинулись
дальше парами; идти в темноте шеренгой было рискованно:  справа  от  нас  на
дне пропасти, глубины которой мы  не  знали,  ревел  поток.  Ночь  была  так
черна, что не видно было дороги под ногами, а белое платье  дамы,  служившее
нам путеводной звездой, мелькало впереди лишь при свете молний,  которые,  к
счастью, сверкали так часто, что  в  этой  грозовой  ночи  было  столько  же
света, сколько и  тьмы.  Прибавьте  к  этому  аккомпанемент  грома,  раскаты
которого множило эхо, удесятеряя его  и  без  того  оглушительные  удары,  -
казалось, что близится Страшный суд.
     Раздавшийся звон монастырского колокола возвестил, что мы  приближаемся
к цели. Полчаса спустя мы  различили  при  вспышке  молнии  огромное  здание
древнего монастыря, возвышавшегося в каких-нибудь двадцати шагах от нас;  ни
малейшего шума не доносилось  оттуда,  кроме  ударов  колокола,  ни  единого
проблеска света не было видно в его пятидесяти окнах  -  казалось,  что  это
заброшенная обитель, где неистовствуют злые духи.
     Мы позвонили. Монах отворил дверь. Мы хотели  было  войти,  но  тут  он
заметил нашу даму и захлопнул дверь, словно в монастырь явился  сам  сатана.
Картезианцам воспрещено принимать у себя женщин. Один-единственный раз в  их
обитель проникла женщина, переодетая мужчиной; когда после ее  ухода  монахи
узнали, что их устав был нарушен, они выполнили в залах  и  в  кельях,  куда
она заходила, обряд заклинания бесов. Только соизволение папы может  открыть
дверь монастыря женщине -  этому  врагу  человеческого  рода.  Герцогине  де
Берри и той пришлось обратиться в 1829 году к верховному первосвященнику  за
разрешением осмотреть картезианский монастырь.
     Мы были в большом затруднении, когда дверь снова  отворилась.  Появился
другой монах с фонарем в руке и отвел нас во флигель в пятидесяти  шагах  от
обители. Там останавливаются все женщины,  которые,  как  и  наша  спутница,
приходят в монастырь, не зная суровых правил последователей святого Бруно.
     Сопровождавшего нас монаха  звали  Жан-Мари.  Он  показался  мне  самым
незлобивым  и  услужливым  созданием,  какое  я  когда-либо  видел.  На  его
обязанности  лежало  встречать  путников,  прислуживать  им   и   показывать
монастырь тем, кто этого пожелает. Прежде  всего  он  угостил  нас  ликером,
приготовленным  монахами  для  путешественников  продрогших  на  морозе  или
вымокших под дождем: в таком положении находились и мы,  и,  верно,  никогда
еще не представлялось случая с большей пользой применить святой эликсир.  Но
едва мы проглотили несколько его капель, как почувствовали, что в желудок  к
нам попал огонь; мы принялись бегать по комнате точно одержимые и  требовать
воды; если бы  в  эту  минуту  брату  Жану-Мари  пришло  в  голову  поднести
зажженную спичку ко рту любого из нас, мы, пожалуй, стали бы изрыгать  пламя
наподобие Какуса.
     Между тем в огромном камине запылал огонь, а на столе появились  яства:
молоко,  хлеб  и  сливочное  масло;  картезианские  монахи  не  только  сами
постятся круглый год, но и заставляют поститься своих гостей.
     Когда наш  более  чем  скудный  ужин  подходил  к  концу,  монастырский
колокол зазвонил  к  заутрене.  Я  спросил  брата  Жан-Мари,  можно  ли  мне
присутствовать  на  богослужении.  Он  ответил,  что  хлеб  и  слово   божие
принадлежат всем христианам. Итак, я отправился в монастырь.
     Вероятно, я отношусь к числу тех людей, на  которых  предметы  внешнего
мира влияют особенно сильно, и, пожалуй, наибольшее  впечатление  производят
на меня религиозные памятники. А картезианский  монастырь  отличается  таким
мрачным величием, какое нигде  больше  не  увидишь.  Живущие  в  нем  монахи
принадлежат к ордену, пережившему  все  революции  во  Франции;  этот  орден
единственное, что уцелело от верований наших отцов, последний оплот  религии
среди захлестнувшего землю  неверия.  И  все  же  день  ото  дня  равнодушие
подтачивает святую обитель изнутри, тогда как время подтачивает ее  снаружи;
вместо четырехсот  монахов,  спасавшихся  там  в  XV  веке,  осталось  всего
двадцать семь. И так как за последние шесть лет в монастырь не поступило  ни
одного человека, а два послушника, принятые за это время, не смогли  вынести
строгостей искуса, весьма  вероятно,  что  картезианский  орден  станет  все
больше хиреть по мере того, как смерть будет стучаться в двери  келий,  ведь
никто не придет на смену умершим, а самый  молодой  из  монахов,  переживший
всех остальных, запрет изнутри  дверь  обители  и,  чувствуя,  что  час  его
пробил, ляжет живой в вырытую им самим могилу, ибо не будет больше  братьев,
чтобы похоронить его.
     Прочтя все, что рассказано мною выше, читатель  должен  был  убедиться,
что я не из тех путешественников,  которые  выказывают  притворный  восторг,
любуются тем, чем проводник рекомендует им любоваться, и делают  вид,  будто
испытали при виде людей и зданий,  которыми  принято  восхищаться,  чувства,
отсутствующие в их сердце. Нет, я  перебрал,  продумал  свои  впечатления  и
описал их для тех, кто прочтет эти строки; быть может, я сделал  это  плохо,
но я не описывал ничего такого, чего бы не пережил. И читатель поверит  мне,
если я скажу, что никогда еще не изведал чувства,  подобного  тому,  которое
овладело мной, когда я увидел, как в конце огромного  готического  коридора,
длиною в восемьсот футов, открылась дверь кельи и из нее  вышел  белобородый
монах, одетый в рясу, какую носил еще  святой  Бруно  и  ни  единая  складка
которой не изменилась за восемь веков,  прошедших  с  тех  пор.  Святой  муж
шествовал под сводами, потемневшими от времени, величественный  и  спокойный
среди светлого круга, отбрасываемого дрожащим  огоньком  лампы,  которую  он
держал в руке, а впереди и позади него все было погружено во мрак. Когда  он
направился ко мне, ноги у меня подкосились, и я упал на  колени;  он  увидел
меня в этой позе, подошел - на лице его лежала печать доброты  -  и,  воздев
руки над моей склоненной головой, проговорил: "Благословляю  вас,  сын  мой,
если вы верите, благословляю вас  и  в  том  случае,  если  вы  не  верите".
Смейтесь, если хотите, но в эту минуту я не променял  бы  его  благословения
на королевский трон.
     Монах двинулся дальше; он шел в церковь. Я встал на ноги  и  последовал
за ним. В церкви меня ждала незабываемая картина.
     Вся  жалкая  община,  состоявшая  только   из   шестнадцати   отцов   и
одиннадцати братьев, собралась в церковке,  которая  освещалась  лампой  под
черным покровом. Один монах служил, все остальные молились  и  молились,  не
сидя, не на коленях, - они простерлись ниц и прижались  лбом  и  ладонями  к
мраморному  полу;  откинутые  назад  капюшоны  позволяли  видеть  их  бритые
головы. Здесь были и юноши, и  старцы.  Они  пришли  в  монастырь,  движимые
разными  побуждениями:  одних  привела  сюда  вера,  других  горе,   третьих
снедающая их страсть,  четвертых,  возможно,  преступление.  У  некоторых  в
артериях на висках так бурно пульсировала  кровь,  словно  по  жилам  у  них
струился огонь, - эти люди плакали; другие,  видимо,  едва  ощущали  в  себе
биение  жизни  -  эти  люди  читали  молитвы.  О,  какая  интересная   книга
получилась бы, если бы описать историю всех этих монахов!
     Когда служба  кончилась,  я  попросил  разрешения  осмотреть  монастырь
ночью: я опасался, что наступивший день  нарушит  ход  моих  мыслей,  а  мне
хотелось видеть святую обитель в своем теперешнем настроении. Брат  Жан-Мари
взял лампу, дал мне другую, и мы начали наш обход с  коридоров.  Как  я  уже
говорил, коридоры эти огромны; они такой же длины, как собор  Святого  Петра
в Риме, и ведут во все четыреста келий;  в  прежнее  время  все  кельи  были
заселены, а теперь  триста  семьдесят  три  из  них  пустуют.  Каждый  монах
написал на двери своей кельи изречение,  либо  придуманное  им  самим,  либо
взятое из какой-нибудь священной книги. Вот те из  них,  которые  показались
мне наиболее примечательными:

                "Amor, qui semper ardes et nunquam extingueris,
                accende me inge tuo"*.
                "В одиночестве Бог обращается к сердцу человека,
                в тишине человек обращается к сердцу Бога".
                "Fuge, late, tace"**.
                "Не следуй разуму. Мысль Господа благая
                Велит: люби меня, отнюдь не постигая".
                "Час пробил, он уже прошел".
     ______________
     * "Ты, любовь, что всегда пылаешь и  никогда  не  гаснешь,  зажги  меня
своим огнем" (лат.).
     ** "Беги, скрывайся, молчи" (лат.).




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0585 сек.