Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Аркан Карив - Переводчик

Скачать Аркан Карив - Переводчик



 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Милуим *

День первый

     Какой же  Эйнштейн не  любит  быстрой  езды! Наш водит  так,  как будто
играет в  компьютерную игру,  и  в запасе  у него еще три-четыре горшочка  с
элексиром жизни.  Поразительно,  но  он ни в кого до  сих  пор  ни  разу  не
впилился. Чужое счастье удивляет меня, хотя я и знаю, что каждому свое: кому
водить, кому - переводить.
     По левую руку пронеслись Сады Сахарова - восьмое  чудо света, еврейский
памятник  Андрею  Дмитриевичу.  Столичный горсовет,  чутко  откликающийся на
пульс планеты названиями своих карликовых площадей и  улиц, поспешил почтить
память.  В   стене  на  выезде   из   города  нарезали  террасы,  облицевали
мемориальной доской на  четырех языках, но цветочки  посадить забыли, и сады
поэтично расцвели крапивой и чертополохом.
     Здесь  нас  поджидал последний городской  светофор,  после которого  мы
будем неудержимо стремиться на Юг.  Это совсем не тот пляжный Юг, на который
стремятся в летний отпуск. Скорее, он похож на Юг героев "Хижины дяди Тома":
"Тебя  продадут  на Юг!  Тебя продадут на  Юг!". Ежевесенний  выезд  в южном
направлении связан у меня исключительно с солдатчиной.
     - А вы в курсе, что через три дня Песах? - спросил Юппи.
     - А нам-то хули? - отозвался Эйнштейн.
     - Хлеб отберут. На мацу посадят. Пиво из Шекема изымут. И  загонят всех
нас на седер.
     У Юппи иногда проскальзывают такие заунывно-устрашающие ноты. Это после
того, как он целый  сезон  отработал пророком на раскопках  в древнем городе
Ципори.  Из   Ципори  сделали  туристскую   достопримечательность  и,  чтобы
воссоздать аутентичную атмосферу  библейских времен,  наняли  трех пророков:
ивритского, английского и  русского. Юппи выходил к русскоязычным  гостям  в
рубище,   с    бутылочкой    "карлсберга",   и   с   чувством   декламировал
псевдобиблейский   стих,   почерпнутый   из  "Бульварного  чтива".   Публике
нравилось.
     Мы  спустились  с  зеленых  гор  в  долину.  Запах  удобрений  напомнил
Эйнштейну  о кибуцном прошлом, он встрепенулся,  задергал  носом:  "Ненавижу
сельское хозяйство!" Мы стали рассуждать  о том, что хуже: мошав  или кибуц;
потом  - о сельскохозяйственном лобби в кнессете; потом  -  о  климатических
условиях  в Израиле  и  что дворникам здесь неизмеримо легче, чем в  Москве,
хотя жилья не дают; затем мы принялись  сравнивать Израиль с Россией вообще,
и тут  я  увидел,  что  вокруг  уже  раскинулись степи  Негева,  а,  значит,
Беэр-Шева позади, и ехать осталось совсем недолго. Как быстро бежит  время в
кондиционированной машине с друзьями!
     Может  быть, я мало повидал в жизни, и беден  круг  моих ассоциаций, но
явка на  базу Кциот слишком напоминает  заезд  в пионерский  лагерь, чтобы я
отказался от этого сравнения.
     Еще  до  входа  на  территорию  вам  начинают  попадаться  знакомые  по
прошлогодней смене лица. Имена и фамилии  за год затерлись в  памяти,  но их
можно будет восстановить сопоставительным путем во время перекличек. По мере
продвижения  к воротам лица множатся,  и казенная обреченность  вашей судьбы
уже не кажется такой  обидно личной, а слово "коллектив" теряет  изначальную
враждебность.  Привет,  привет!  Кого  я вижу! Ага!  Русские  идут! Здорово,
братишка! Ну как  она жизнь?! Из какой роты? Гимель?  Ваших записывают вон в
той палатке. Как единоличник в колхоз, вы шагаете, куда послали,  и думаете:
а люди в общем-то ничего - хорошие...
     Суета заезда обволакивает. Нужно отметиться, заполнить анкету, получить
обмундирование,    раздобыть    желательно   несломанные    раскладушки    и
по-возможности сухие матрацы и забить палатку для  нас троих, а больше к нам
все-равно никто не подселится, страшась великого и ужасного русского языка.
     Возле интендантского  склада очередь.  Довольно тоскливое место. Здесь,
помаявшись  в  давке,  вы  получаете  омерзительно  промасленный  автомат  и
огромный  вещмешок - китбэг,  содержащий  два  комплекта формы,  две фляжки,
эфод, куртку,  одеяло, каску, упаковку с бинтом, швейковского вида шапочку и
пять пустых магазинов,  которые еще нужно набить патронами, напевая под  нос
"возьму я вещмешок, эфод и  каску, в  защитную  окрашенную краску". Или, как
вариант: "дали парню важную работу, набивал он ленты к пулемету".
     Здесь   же,   успев   перемазать  маслом   партикулярное   платье,   вы
переодеваетесь в армейское  (мне всегда достаются слишком  короткие штаны; я
ругаюсь с ленивым хамом-интендантом, чтобы  заменил)  и окончательно теряете
гражданское лицо.
     Форма  мне не  идет. Я хорошо сложен, высокого  роста,  широкоплеч,  но
форма мне не идет. На каком-нибудь плюгавом офицеришке сидит как влитая, как
будто родился он в ней, а  из  меня  делает насмешку. Не кроется  ли за этим
фактом некий глубокий смысл?  Наверняка  кроется.  Только у меня  сейчас нет
времени об этом подумать.
     На  самом деле, грех  жаловаться: Армия Обороны  Израиля  предоставляет
своим бойцам очень  много времени на  подумать, но -  не  в первые два  дня.
Завтра вечером уже, я надеюсь, Армия  выделит  мне какую-нибудь тихую вышку,
чтобы я мог там спокойно  думать и наблюдать, но сначала она должна немножко
покуражиться,  покомандовать,  побряцать   оружием,   и  было  бы  неразумно
отказывать ей в этой маленькой прихоти.
     Сожмем  покрепче зубы,  смачно сквозь них выругаемся, забудем гордыню и
по команде повлечемся послушно на лекцию о том, как сажать вертолет, разведя
ему внизу по вершинам трапеции четыре сигнальных огонька, чтоб не шлепнулся;
переползем  затем на  практическое занятие  по оказанию  первой  медицинской
помощи наложением повязки "британский флаг"; а потом, в той же  палатке (как
хорошо, что двигаться не  надо) послушаем щебетание девушки-радистки. За все
эти годы  я выучил про переносную рацию только одно: батарейка называется на
сленге "бэтуля".
     Народная  мудрость неплохо подметила,  что  в момент  призыва милуимник
становится усталым, голодным и похотливым. Святая правда! Еще  он становится
по-пионерски игривым,  не смущаясь жирным своим пузом. У фельдшера Свирского
упала на землю каска, а поднять ее  сам он не может. Помоги, говорит, золото
мое, а то, если я нагнусь, то уже вряд ли разогнусь. И ржет.
     Совсем другого сорта наш  ротный командир капитан Шмулик Зах. С  каждым
милуимом  я  все  больше  склоняюсь к  мысли, что его вывели  в  пробирке  в
суперсекретной  сионистской  лаборатории.  Живорожденные такими  не  бывают.
Израильской евгенике удалось добиться в одном лице хорошего парня, отличного
семьянина,  образцового  офицера,  законопослушного  гражданина,  удачливого
бизнесмена, пламенного сиониста и отца солдатам. И на Ричарда Гира получился
похож. Можете себе представить, что за монстр? Когда мы впервые попали в его
роту, он толкнул нам за обедом проникновенную речь о том, как прекрасно, что
израильская армия соединяет  вместе  совершенно  разных людей для выполнения
общенациональной задачи. Он был такой доброжелательный, такой искренний, что
я было повелся, но, когда, развивая  мысль о чувстве плеча  и о  том, что мы
все  здесь одна  дружная семья, Зах  цапнул с  подноса  и  умял с  аппетитом
последний шницель, наваждение рассеялось.
     - Шалом, Зильбер!
     - Шалом, ротный!
     Зах меня любит. Той странною любовью, которая заставляет пионервожатых,
лекторов, начальников и командиров класть на меня  глаз с  первого взгляда и
уже не отводить его никогда.  Я -  тот случайный, в которого  ткнут пальцем,
выбирая одного из толпы. Ничего не поделаешь - судьба. Плутон в Первом  доме
-  странность на роже,  и, значит,  учись  жить  под  пристальным  вниманием
Большого Брата.
     Зах продемонстрировал широкую братскую улыбку с отцовским уклоном:
     - А  у меня  для вас  сюрприз! Мне тут  доложили, что ты и твои  друзья
остались  после  тиронута  без праздника: вас  не привели к  присяге.  Дело,
конечно, давнее, и сейчас уже не  время выяснять, кто  несет ответственность
за  это безобразие, но  я  счел  своим долгом исправить упущение. Вы - новые
граждане страны, но у вас те же права, что и у всех. В израильской армии нет
места дискриминации!
     Я сказал: "Аминь! Что будем делать, Шмулик?"
     Зах сменил  рожу  на  образцово офицерскую  с  романтическим  оттенком:
"Значит, так. Сейчас - все на стрельбище. После этого проведем для вас троих
скромную церемонию.  По-домашнему. В  рамках нашей роты. Я для вас и раввина
заказал. Русского..."
     У меня есть навязчивая фантазия: дать Шмулику ногой по яйцам и, пока он
будет корчиться, дружески поделиться с ним своими соображениями о сионизме.
     Я бы сказал: Видишь ли, Шмулик! В свое  время я  был таким  сионистом -
ого-го! Тебе  и  не  снилось! Какая-нибудь Голда Меир  рядом со мной  просто
отдыхала! Ведь  сионизм - я думаю, ты согласишься  - как и любая  идеология,
силен  тем, что способен  ответить  на  самые сокровенные  чаяния  отдельных
простых людей.  И  у  меня  была  мечта.  Да, у меня была  мечта,  Шмулик! Я
вынашивал  ее  семь  долгих  библейских лет. С метлой и лопатой; в дождь и в
снег; в  кругу друзей и в вагоне  метро; под музыку Вивальди  и под гундение
политинформатора;  лаская ли подругу, утешая ли сам себя; во дни  печали и в
минуты радости - я пламенно мечтал добраться до Израиля и припасть  к народу
своему.
     Но  нельзя  мечтать без  картинок, Шмулик,  и за  долгие  годы галута я
придал  своей мечте законченную визуальную форму.  Вот с автоматом  "узи" на
плече я мчусь в  джипе, поднимая тучи пыли до небес. Впереди -  пески Синая,
позади - страна родная, а дома  -  нежная  подруга-сабра,  с которой  делать
любовь тем слаще, чем больше врагов окружают нашу маленькую гордую страну.
     Еще я хотел послушать,  как звучит Б.Г. в Иудейской  пустыне, но этого,
Шмулик, тебе ни за что не понять, даже и не пытайся.
     Знаешь анекдот?  Мужик  поймал  золотую  рыбку, она ему: ну,  загадывай
желание. Мужик: хочу, чтобы у меня все было! Рыбка: О'кей, мужик. У тебя все
было!
     Это - про меня.
     Ты  ведь не станешь отрицать,  что  Манилов - самая  трагическая фигура
русской литературы, правда? Однако в тысячу раз трагичнее прожектера человек
осуществленной  мечты.  У меня  все  было,  капитан.  Я не  знаю,  о чем еще
мечтать. Мне хреново. Но на стрельбище я, так и быть, пойду.

     ...20:17  на  одном  из  стрельбищ израильской  базы  Кциот  в северном
Негеве...
     Шмулик прицепился к внешнему виду  Юппи и заметил ему,  что он похож на
солдата, сбежавшего  из Казахстана  в  суматохе  развала  Советского  Союза.
"Заправь рубашку", - сказал Шмулик (в иврите что гимнастерка, что  рубашка -
одно слово). - "Как эфод на тебе сидит! Как ты оружие держишь! А если сейчас
- засада, и по тебе откроют огонь?!" "Я  убегу", -  смиренно  ответил  Юппи.
"Так-так-так,  интересно..."  Капитан  Зах   озадачился  поиском  подходящей
педагогической реакции. Но не нашел ее. "А вот ты, Зильбер, к  примеру, тоже
убежишь?" "Дык! я ж вообще пацифист!.."
     Веру  в  боевой  дух  личного  состава  капитану  Заху вернул Эйнштейн,
пообещав, что, если попадет в засаду, то  будет сражаться до последней капли
крови. Глядя на него, можно и  поверить. С ног до головы Альбертик со вкусом
экипирован  разнообразными фенечками  от магазина  "Призывник".  Голова  его
повязана банданой; фильтр-клипса конвертирует невинные ленонки в темные очки
головореза;  наручные часы  и солдатский  жетон  на  шее забраны в  защитные
зеленые чехольчики. Мы с Юппи свои нашейные жетоны давно потеряли, не говоря
уже  про  те, что  вставляются в  ботинки. Ботинки Эйнштейн  тоже купил себе
специальные. Выглядят они как  обычные со шнурками,  но шнурки на них только
для  камуфляжа, а так они на  молнии, чтобы не  корячиться. У Эйнштейна есть
японский  нож и нож  "командос". Приклад автомата  обернут цветным маркером.
Имеется фланелевая тряпочка  для протирки  материальной части. Концы  брючин
подвернуты  и закреплены  по уставу  резиночками.  Я  раньше,  насмотревшись
боевиков,  думал,  что  штаны  заправляются  в  ботинки,  но  в  тиронуте  с
огорчением  узнал, что они на детсадовских резинках держатся. И даже пинк'ас
ш'еви - такую маленькую книжечку на случай попадания в плен, Эйнштейн хранит
в  образцовой сохранности  в нагрудном  кармане. Будет,  подлец, в сирийском
плену жрать посылки от Красного Креста, а мы с Юппи - баланду хлебать!
     Пристреляв автоматические  винтовки  М-16, солдаты  вернулись в  лагерь
усталые и недовольные. Их встретил неверный свет  фонарей да гул генератора.
Проходя  мимо  командирской  палатки, с меня слетела швейковская шапочка,  я
бросился  ее  поднимать и обратил  внимание  на стоящего  рядом  с  палаткой
согбенного  немолодого еврея в  черной кипе, с  сильно  запущенной бородой и
теми, не дающими другим народам  покоя глазами, в которых навечно отразилось
Окончательное Решение.
     Эйнштейн  сказал: "Бля буду! Не может быть! Да нет же, точно: он!"  И с
криком "Петруха, друг!" бросился на еврея и прижал его к груди.
     "Ба! Да  они  знакомы!"  - воскликнул Шмулик.  "Русские все между собой
знакомы", - заметил кто-то из солдат.
     Догадливый  читатель уже  догадался,  а недогадливому  я  объясню,  что
Петруха, он же - Пинхас Бен-Шимон, как раз и был тем самым русским раввином,
которого заботливый Шмулик выписал для скромной домашней церемонии. Такой же
милуимник,  как  и  мы,  только  службу несет  не в  пехотном  полку,  а при
армейском раввинате.
     Я думал, мы клятву  будем давать.  Перед лицом  своих товарищей  и  так
далее. Думал, присягну, наконец, родине, выдавшей мне форму и содержание. Но
торжество  справедливости   не  пошло  дальше   раздачи  стандартной  библии
армейского  разлива.  Раввин  Петруха по-долгу  тряс  каждому  из нас  руку,
одновременно  тряся  невозможной  своей  бородой;  затем  он  уехал,  а  нас
отпустили.
     История Петрухи достойна быть выколота иглами в уголках глаз. Я приведу
ее в форме телеги, как она была поведана нам Эйнштейном в тот же вечер перед
сном.
     Телега  о Пинхасе Бен-Шимоне,  поведанная Альбертом  Эйнштейном вечером
первого дня милуима
     "С Петькой  Гайденко мы знакомы с восьмого  класса  - как в физматшколу
поступили.  Вы  не поверите,  но  тогда  он  был  неимоверно  жизнерадостным
хлопцем.  Заводной ужасно. Однажды поспорил, что насрет под  дверью кабинета
директора, Екатерины  Харлампьевны. И выиграл спор. Харлампьевна на следущий
день ходила по всем классам, чтобы лично каждому заглянуть в глаза. Взгляд у
нее был - детектор лжи!  Даже сейчас страшно вспомнить. Она в войну зенитной
батареей командовала. Но Петька ейный взгляд выдержал как партизан и даже не
покраснел. А еврейская грусть у украинского хлопца начала проявляться только
в конце девятого класса по причине несчастной любви к одной рыжей жидовочке.
Лариса  Эрлих ее звали. Так себе, ничего особенного, играла  на  скрыпочке в
Гнесинке.
     И как-то раз в рюмочной... тут надо сказать, что у нас  с Петром был по
субботам ритуал: зайти  после уроков  в  рюмочную  в  Копьевском  переулке и
тяпнуть по пятьдесят грамм водки. Мы выглядели довольно-таки по-взрослому, и
нам наливали. Главное, чтобы школьная форма из-под куртки не высовывалась...
     Ну  вот, значит,  взяли  мы водки,  хряпнули, закусываем  бутербродом с
килькой - помните? на каждые пятьдесят грамм обязывали покупать бутерброд, и
Петруха мне и  говорит:  "Альберт! - говорит, - если ты мне друг, то  открой
мне вашу еврейскую тайну. Что я должен сделать, чтобы Лариса меня полюбила?"
     У  меня  от  злости  аж килька поперек горла встала. "Ах  ты, сука!,  -
думаю, - два года дружим, одну рекреацию,  можно сказать, топчем, а ты меня,
оказывается, за жидо-масона держишь! Ну  я тебе  тайну-то  сейчас приоткрою,
хохляндия!" И  говорю  ему очень доверительно: "Ты  должен  выучить идиш! Ни
одна еврейская девушка не устоит перед гоем, если он знает идиш. Выучи идиш,
и Лариска - твоя!"
     Петро  купился на  раз,  я даже не ожидал, что так легко все получится.
Как  это  на  иврите  говорится: кше hа-з'аин омэд hа-сэхель  ба-т'ахат, да?
классная  пословица!  Короче, достал я ему грамматику, изданную при  журнале
"Совьетиш Геймланд", и через месяц упорный  Гайденко уже мог вести несложную
бытовую беседу  на идиш.  С моей бабушкой.  Потому что, Лариска, разумеется,
никакого  идиша не знала. Но, если я Петра простебал и только, то она довела
его до членовредительства.
     В  смысле, буквально. Эта иезуитка  заявила ему, что  даст только после
того, как он  сделает  обрезание. Петр  пришел домой,  взял  ножик,  оттянул
крайнюю, не побоюсь этого слова, плоть, и - чикнул!
     Неделю он провалялся с абсцессом и почти ничего не пил, так как, писая,
ему было  мучительно  больно за все  прожитые годы. Оклемавшись,  он пошел к
Лариске с отчетом, но она  и смотреть не стала. Сказала, что  не любит его и
не полюбит  никогда,  пусть  он  хоть  все там себе отрежет.  Ну что  мужику
оставалось?  С  базовым  знанием  идиша, обрезанным концом  и  неразделенной
любовью... Как в  песне поется:  "Мне  теперь одна  дорога,  мне другого нет
пути: "Где тут, братцы, синагога? Расскажите, как пройти!"
     В  десятом  классе мы с Гайденко,  считай, почти  что уже  не общались.
Интересы стали слишком разные. У меня в школьной сумке лежал томик Бродского
и  бутылка портвейна, а  у  него - Библия  и  тфилин. После  школы он  побыл
немного  в  дурке,  чтобы  в армию не ходить, а потом  зажил  припеваючи  на
сионистские посылки, которые ему присылали разные еврейские боготворители. В
каждой посылке  была шуба на  искусственном меху.  В комиссионке  она стоила
пятьсот рублей. Так  что, Петя мог спокойно учить свой Талмуд. Гебешники его
дергали, но не сильно.
     А в Израиле я  с ним ни разу не виделся. Странно, что вообще узнал. Ох,
постарел  мужик,  ох постарел!.. В Алон Швуте живет. Семеро детей.  А был же
мальчик... Ладно, все. Отбой. Юппи! Стихи!"
     - Дембель стал на день короче, всем дедам спокойной ночи!
     - Спи спокойно, сынок!
     Мы  затушили сигареты.  Ночь была  новой, негородской  и  очень темной.
Тишине  мешали  дачные  звуки  лагеря: шум воды  в  душевой, чей-то  далекий
разговор, а  потом  смех,  оборвавшийся  так  же неожиданно, как  возник.  Я
закурил  последнюю  сигарету,   чтобы  в  одиночестве  ночи  распрощаться  с
прошедшим днем.
     Итак, мой приступ посетил  меня сегодня. Мой инквизиторский костер, мой
очистительный катарсис. Это,  конечно, значит,  что  incipit vita  nova.  Но
какая?  Если б знать!  И  постелить  много-много соломы там, куда  предстоит
падать...
     Интересно, что мне совсем неинтересно думать о Малгоське. Даже на ночь.
Зато я вдруг опять очень сильно вспомнил о тебе. Поверишь ли, мне совершенно
не  к кому  больше обратиться. Любовь моя! Страшная тревога гложет изнутри и
не дает душе  успокоиться:  я  чувствую, что новые  женщины больше не смогут
меня  развлекать. Ума  не приложу, чем можно будет  их заменить. Надвигается
жуткая скука. И, значит, страх. Ну и, сама знаешь.
     Я до сих пор не могу нащупать, отыскать в своей памяти тот, может быть,
самый  главный  для моей  жизни  кадр,  когда детский  страх превратился  во
взрослый.  Следующий  за  ним кадр я помню  очень хорошо:  папа успокаивает,
убаюкивает меня,  шестилетнего,  проснувшегося  с  криком  ужаса:  "Папа,  я
умру?!" И ответ,  над  которым я думаю всю жизнь: "Да. Но  это будет так  не
скоро,  что  можно сказать,  что этого  не будет никогда". Момент, в который
обыкновенный  детский кошмар с  домашней  бабой-ягой  обернулся  абстрактным
страхом смерти, я не помню.
     Догорает сигарета.  Завтра будет  много новых забот.  Надо выспросить у
повара  Кико,  куда  нас  пошлют и какие  там варианты. Кико всегда в курсе.
Завтра будет много  нового и интересного. Солдат спит, служба идет. Кончился
первый день милуим.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1403 сек.