Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Аркан Карив - Переводчик

Скачать Аркан Карив - Переводчик



День второй

     В армию  уж затем ходить надо, чтобы фишку  сломать.  Ну когда бы еще я
встал в пять утра?
     С подначками и прибаутками, ежась от утреннего холода, рота погрузилась
в тиюлит. Нас повезли. Степь  да степь кругом. С  носа  течет. Автомат зажат
между  колен. Хорошо бы каску  не забыть,  не потерять. За нее  штраф триста
шекелей. Разговаривать не хочется -- отвык за  ночь. Так бы и ехал молча всю
жизнь, клюя мокрым носом.  Ан--нет: остановились. Спешились. Сейчас мы будем
отрабатывать коронный номер программы учений под названием "тарнеголет", что
по-русски -- курица. Баташит --  маленький  такой грузовичек с пулеметами по
бокам - медленно движется как бы вдоль границы. Патрулирует. Тут ему кричат:
"Засада!"  Баташит  лихо  разворачивается  ближайшим   пулеметом  в  сторону
агрессора; водитель, командир и  бедуинский следопыт (если ночью) прыгают на
землю и под прикрытием пулеметного огня наносят ответный удар, переходящий в
контратаку. Нет!  Поправочка.  Зах  как  раз всех собрал  и  объясняет,  что
согласно распоряжению главнокомандующего, водила теперь  остается в  машине.
Прямо за смену до нас случилось, что водила не поставил на ручник, и кому-то
отдавило ногу.
     В армии,  как и везде,  главная  боевая задача  --  жопу свою прикрыть.
Существует  даже  специальный   еврейский  навороченный  глагол  в  значении
"прикрывание жопы от административной ответственности". Другие языки вряд ли
могут таким похвастаться.
     Всю роту  разбили на экипажи.  Зах уже смирился с русским сепаратизмом,
хотя  с  удовольствием  утопил  бы  его в  насыщенном  растворе израильского
коллективизма. Он желает нам только добра и  хочет, чтобы мы  были  как все.
Чтоб  абсорбировались.  Какой  русский,  интересно,  придумал  орвеллианское
название "министерство абсорбции"? Химик,  видать, был, или физик,  но,  как
пить дать, еще и лирик, любитель КСП.
     Однако участвовать всем троим в одном  и  том же  тарнеголете нам никак
невозможно, ибо среди нас нет ни водителя баташита, ни командира. Совсем  мы
простые бойцы. И нас разлучили. Эйнштейна  засунули в один экипаж, а  меня с
Юппи - в другой.
     Между тем  над  линией горизонта показался край солнца, оповещая о том,
что  пришло  время  выпить  по  чашечке  кофе.  Подайте-ка  примус,  поручик
Эйнштейн! И джезву  подайте!  Первая четверка еще только  собирает,  нехотя,
манатки и с трудом отрывается от холодной земли, на которой развалилась рота
"гимель". Солнце  поднимается быстрее, чем бойцы. Кофе  закипает, я разливаю
его по цветастым  чашкам  армянской керамики. Элексир  жизни  разбегается по
телу. Хорошо! Четверо несчастных ковыляют к баташиту. Мы с кайфом закуриваем
в  бельэтаже.  Как  вам нравится  ваш  новый  полководец!  Как  мне нравится
построенный народец! Зах орет:  "Засада!" Пулеметные очереди,  запах пороха,
короткая батальная сцена.
     И восходит солнце.
     В нашем экипаже я пожелал быть пулеметчиком, чтобы посмотреть, как Юппи
будет   бежать   с   полной  выкладкой,  стреляя  на  ходу.  Это  редкое  по
драматическому эффекту зрелище. Душещипательное очень.  А я еще и подбавлю в
конце. Ну, Юппи! Ну что тебе стоит! Ну прочти! Ну пожалуйста!
     Запыхавшийся  и  потный, но безотказный Юппи  дает отмашку  и  читает с
выражением:

     Друзья но если в день убийственный
     падет последний исполин,
     тогда ваш нежный, ваш единственный
     я поведу вас на Каир!

     Повар Кико, добрый  по профессии, обещал похлопотать, чтобы нас послали
в  Мицпе-Атид.  "Тебе  там  будет  хорошо, М'артин!"  Ударение  иврит  любит
переносить на первый слог,  звука "ы" в нем  вообще нет. Мое  имя  на иврите
становится  другим. На английском -- тоже. Почему же, интересно, набоковский
барчук, мой тезка, ничего об этом не сказал?
     Зах дает заключительный брифинг, а я не слушаю. Я притаился за  спинами
товарищей и там листаю, трогаю, нюхаю и открываю наугад подаренную Библию, -
я всегда  так  делаю с попавшими  в  руки новыми  книгами. Слушать Заха  нет
никакого   смысла.   Для   успешного   прохождения  службы   мне  совершенно
необязательно знать, где границы нашего сектора и кто наши соседи с севера и
с  юга.  Я  самый что ни на есть маленький человек  во всей еврейской Армии.
Буду  делать,  что  скажут. И проработал Яаков за  Рахель семь лет, но в его
любви к ней они показались ему за несколько дней. Боже, как все просто!
     Караваном личных машин мы движемся по пустыне. Кто не вписался в личную
машину,  движется  на  коммунальном  тиюлите.  Идя навстречу  многочисленным
пожеланиям  бойцов,  Зах  разрешил получасовой  привал  на  бензоколонке. Мы
закупились сигаретами. Эйнштейн отнес в багажник четыре бутылки брэнди, ящик
пива и  восемь плиток  шоколада  для Юппи.  Потом  взяли  в  ресторанчике по
фалафелю. Самое подлое блюдо  на всем Средиземноморье. Меня бесят эти соевые
шарики, которые прикидываются тефтельками.
     Свобода  вещь  относительная,  подумывал  я,  надкусывая  питу и  пиная
сложенные под столом  автоматы.  Мы  уже при  оружии  и в форме, но еще не в
гарнизоне. Мы питаемся на воле как гражданские люди. Нам обеспечено право на
побег.  Сел  себе в  машину  и  свалил  отсюда.  Когда еще  военная  полиция
найдет... Стало немного тоскливо и захотелось домой.
     Кико  не  подвел.  Зах  высадил  и нас,  и  его,  и  еще  нескольких  в
Мицпе-Атид.  Я даже не понял, куда нас  занесло, потому что  в первые минуты
был ослеплен гордостью за себя - старого ушлого солдата, нажившего за долгую
службу  необходимые связи.  Первое представление о гарнизоне, в котором  нам
надлежит  провести  без малого  месяц,  я  составил  по беглому, как хроника
текущих событий, комментарию друзей.
     Так, блин! Домиков нету. В палатках сраных  без мазгана будем жариться.
Мухи заебут. - рапортовал Эйнштейн.
     Вон та вышка очень неплохая, хорошая вышка, не броская, на ней и спать,
наверное, можно, - вел рекогнисцировку Юппи.
     Мне же  весь  гарнизон  и  окрестности виделись  бесформенной  палитрой
полинялых красок с преобладанием жухло-зеленого пыльного  оттенка. Ничто  не
выделялось в отдельный объект, и, если бы психолог спросил, какие ассоциации
вызывает у меня предложенная картинка, я бы ответил:  "Лишь безмерную тоску,
доктор".
     Мы затащили  китбэки и сумки в палатку и  разлеглись  на  раскладушках.
Пологи были  подняты, и можно было наблюдать, как по территории  в радостном
возбуждении передвигаются с вещами закончившие свою смену солдаты и офицеры.
Они разъезжаются  по домам,  где  их ждут  мамы,  жены,  любовницы  и  дети,
тапочки,  телевизор,  разнообразный  пейзаж.  Они  приветливо  машут  рукой,
улыбаются и охотно делятся опытом: "Кайтан'а, ах'и! Настоящий курорт!"
     Не хочу я вашей кайтаны! Шли бы вы в жопу со своим пионерским лагерем!
     В палатку вошел офицер Цахи. "Эй, Зильбер! Смени-ка их  парня на вышке.
Ребята уезжают".
     Единственный способ не заплакать это - убить офицера Цахи.
     Юппи сварил мне кофе. Эйнштейн  сказал, что сменит на ужин. Повар Кико,
уже принявший  кухню,  сунул  пачку печенья и банку джема. Кто бывает нежнее
женщин? Разве что  некоторые  мужчины.  На  душе  стало  светло как  будто я
влюбился.
     Юппи   оказался  прав:   заботами   предыдущих  поколений  вышка   была
оборудована  матрацем, а, значит, в ночные смены  можно  будет  просто нагло
спать. Имелись также стереотруба, прожектор, прибор ночного видения и рация.
Эти развлечения, в отличии от матраца, надоедают очень быстро.
     Вид  на местность  сверху был откровенной геокартографией. Он напоминал
туристический план, на котором достопримечательности изображены полноценными
картинками.  С  нашей  стороны можно  было  любоваться палатками,  сортиром,
генератором и  будкой  блокпоста,  который  в дальнейшем мы  будем  называть
ивритским  словом  "махсом",  потому,  что  в  Израиле  сказать  про  махсом
"блокпост" не придет в голову ни одному из миллиона живущих здесь русских.
     К  махсому  шел  длинный  сколоченный  из  досок  коридор, основательно
наполненный очередью из палестинских рабочих. Отработав день  в Израиле, они
возвращались к себе в Газу. В будке сидели садирники -- два парня и девочка.
Парни  шмонали  палестинцев, а девочка проверяла  на компьютере их магнитные
карточки. За будкой коридор продолжался, доходя  до  границы  с  Газой. Двое
наших милуимников в бронежилетах  охраняли всю эту благодать.  Слово "будка"
(пока я  не забыл) попало  в иврит  из  русского через  идиш,  так и звучит:
будке.
     Со  стороны  Газы  различался  ихний  махсом  с  усатыми  полицейскими,
какие-то невнятные постройки, то ли жилые,  то ли нет, и проселочная дорога.
Все  остальное было  сильно заросшим пустырем. И,  наконец,  в относительном
далеке виднелась  граница с  Египтом, и  совсем уже  на  горизонте  голубели
синайские горы. Звуковой дорожкой  этого широкопанорамного слайда служил гул
генератора, - база питалась автономно.
     Я  поиграл со  стереотрубой,  но  многократное  увеличение  объектов на
местности не принесло мне новых интересных знаний. По дороге проехал грязный
дребезжащий  "пежо",  потом запряженная  осликом тележка. Потом я  поймал  в
фокус молодую  палестинку, закрытую одеждами с ног до головы. Я попытался ее
мысленно раздеть, но у меня не получилось. Для работы воображения нужен хоть
какой-то   эмпирический   опыт,  а   мне  совершенно  ничего  неизвестно   о
палестинках.
     Босоногий малец пришел под вышку, задрал  голову и потребовал: "Солдат,
дай шекель!" Я спросил, не  выдать ли ему еще и  ключ  от квартиры, но он на
иврите  туго знал только  одну  фразу:  "Солдат, дай  шекель!" Я  скинул ему
шекель, и он ушел.
     Я допил кофе, докурил сигарету. Пора было приниматься за работу.
     Мой учебник арабского  написал человек  по имени Йоханан Абутбуль. Я  с
ним лично знаком. Вы,  наверное,  сразу подумали: марроканец,  а, смотри ты,
выбился в грамотеи! Вы не угадали. На обложке - псевдоним. Его настоящее имя
-- Жак Лекруа.
     Он  французский  монах,  принадлежит  к  ордену  Живых  Братьев,  очень
маленькому, всего триста человек. Им полагается жить в миру.
     После второй мировой войны Лекруа попал с французской миссией в Бейрут.
Начал там учить  арабский.  И  съездил  в  Палестину. Он  понаблюдал евреев,
вернулся  в  Париж,  посвятил  несколько  лет  изучению  иврита,  иудаизма и
еврейской  истории,  а к  тому времени как  он всем  этим вполне  овладел, в
Палестине было создано новое еврейское государство. В те времена израильское
гражданство еще не сильно котировалось, власти на него не жидились, и Лекруа
легко переехал в Тель-Авив.
     Про тель-авивский период  он не очень  склонен распространяться, но  от
других людей я знаю, что,  протусовавшись два года среди  приморской богемы,
Лекруа ни в чем не уронил облика французского  монаха. Потом он перебрался в
Таршиху --  арабскую деревню в Галилее,  стал там гоначаром и гончарил много
лет. А учебник арабского в четырех частях  написал по  случаю - для приятеля
из французского посольства, которому зачем-то понадобилось.
     Учебник иностранного языка я бы выделил в отдельный литературный жанр с
характерными  признаками:  гарантированный  счастливый  конец   и   описания
наиприятнейшего образа жизни в окружении  красивых, доброжелательных  людей.
Они рассказывают о себе, встречаются  с друзьями, пьют кофе, ведут бонтонные
беседы,  гуляют  по  парку,  делают покупки,  обедают  в  ресторане, учатся,
путешествуют. Для отработки грамматических  родов  они знакомятся с  особами
противоположного пола и  совершают  с  ними увлекательные  экскурсии, а если
ненароком  вдруг  возникнет на пути неприятность, то уже к  следующему уроку
она обернется забавным недоразумением.
     Согласен:  сюжеты незамысловаты.  Но, если хорошо  написано, и  диалоги
героев  похожи  на  речь  нормальных  людей,  то  вымыслу веришь.  Тут-то  и
начинается литература.
     Прежде, чем приступить непосредственно  к занятиям, я прочитал  сначала
переводы  всех  текстов учебника  на иврит, чтобы  узнать, какие  достижения
ожидают усердного  ученика. В первых уроках язык персонажей был еще довольно
беден, слов не хватало, и происходящие события казались, поэтому, не слишком
интересными,  но  с каждой главой, с каждым новым уроком,  слова становились
точнее, фразы --  богаче,  ситуации  --  тоньше.  В учебнике  разворачивался
сюжет.
     Герой, молодой француз, путешествует по Леванту. В дороге он знакомится
с кучей разных людей, и они ему рассказывают всякие байки и сыпят  арабскими
пословицами а ля Платон Каратаев. К концу первой части выясняется, что герой
разъезжает не просто так, а  ищет какую-то штуку,  связанную с  тамплиерами.
Что будет дальше, я пока не знаю, потому что вторая часть - для продвинутых,
осталась у меня дома.
     Для  изучения  иностранных  языков  нет  места  надежнее,  чем  далекая
смотровая вышка. Надев наушники на уши, задрав ноги на железный обруч, можно
с закрытыми глазами повторять за диктором одну и ту же фразу
     биль-х'араке б'араке
     пока  она  не  станет  роднее,  чем  ее  русский  перевод:  в  движении
благословение.
     Эта присказка совершенно меня заворожила и все кружилась и  кружилась в
голове во время ужина  в палаточной  кухне-столовой. Ужин за  дощатым столом
проходил  с   большим   аппетитом.   Кудесник   Кико   умеет  превратить   в
конфетки-бараночки  даже армейские  сосиски-сранные. "Что,  М'артин, вкусно?
Сказать, в чем  секрет марокканской  кухни? Больше  масла! Жиру не жалеть! И
специй, острого - побольше!"
     Когда Эйнштейн пришел сменить  меня на ужин, я поспешил  рассказать ему
про роман-учебник.  Он  среагировал  встречными проектами:  учебник-отрывной
календарь  и  учебник-туалетная  бумага  -- по  одному слову  на  квадратик.
"Арабский язык в  четырех рулонах! - прикидывал Эйнштейн. -- Отличная  вещь!
Единственный недостаток -- пройденный материал невозможно повторить. Но, все
равно, будут покупать. Я жопой чувствую,  что будут!" А надо сказать, что во
всем, что касается коммерции, Эйнштейн наделен феноменальной интуицией.
     После  ужина мне оставалось сидеть на вышке еще  два часа. Учиться было
неохота. Я сидел просто так, курил.  Повоображал  немного, как легко было бы
сейчас,   с   оружием   в   руках,  покончить   с   собой.  Добился   острой
психосоматической реакции. Включил прибор ночного  видения. С ним было видно
еще хуже,  чем  без  него.  Наверное, газ кончается.  Выключил  его  на фиг.
Включил прожектор.  От  света трава  на пустыре  заколосилась  вангоговскими
мазками. Остальное -- темнота. Хреновые приборы на этой вышке. Вот я однажды
плавал  на  сатиле. Сатиль -- это сторожевой торпедный  катер. За то,  что я
переводил  встречу  между  командующим  нашими  ВМС  Ами  Аялоном и  русским
министром  обороны Грачевым,  меня  премировали экскурсией на таком  катере.
Сутки мы бороздили и зорко берегли морские рубежы  нашей родины между Хайфой
и Рош-Ха-Никра, совершая  дерзкие набеги в ливанские  территориальные  воды.
Ночью я проснулся  от оглушительной стрельбы:  палубные пулеметы старательно
уничтожали какую-то  карягу  на  воде. Но  я  хочу  сказать,  что  на сатиле
отличные приборы:  за  год  службы  ребята  наснимали  через  них  на  видео
восемнадцать часов береговой эротики!
     Я снова включил прожектор. Все-таки с ним  пейзаж  намного  веселее.  И
трава становится такого сюрного цвета,  что своим  колыханием приводит на ум
синайский трип.
     Помнишь ли, любовь моя,  синайский трип? Глупо даже спрашивать. Нет, не
забываешь  ты о  нем!  Но  ведь,  правда, ты  не станешь возражать,  если  я
поделюсь им с читателем?..

     Синайский трип
     Хорошо, что мы отдали египтянам Синай!  Останься он за нами, там сейчас
был  бы один  сплошной  Эйлат,  жирный  и  дорогой.  А  так, под  бедуинским
руководством, Синай похож на остров Чунга-Чанга: ешь кокосы-жуй бананы! кури
траву! катайся на верблюде!
     Мы начали с верблюда. Набоков рассказывает, как они с братом попытались
в детстве разыграть сцену из "Всадника без головы",  когда Морис-мустангер и
мисс Пойндекстер  целуются, сидя на  лошадях. Владимир Владимирович чуть  не
свернули  себе шею.  Мы  же  с тобой  успешно поцеловались, сидя  верхом  на
верблюдах,  помнишь?  Мы  потом  еще   заставили  их   скакать   галопом,  и
обслуживающий  персонал в лице  бедуинского подростка сбился с ног,  догоняя
нас. Эйнштейн распух от колонизаторского самодовольства и все  время орал из
Киплинга:  "take  up  the  white man's burden!"  -  "несите бремя белых!"  И
колотил  в своего верблюда пятками. Корабль пустыни  ему достался облезлый и
упрямый, как осел. Подожди,  а  где был Юппи? Почему он с нами  не поехал?..
Ах,  ну да, он  же  в  это  время  как раз  принимал дядю Мозю  из  Алабамы,
бедняга...
     Нам было  хорошо в Синае.  Но мне, гордецу, захотелось, чтобы стало еще
лучше.
     Утром  следующего дня я  усадил  вас всех рядком  на  койке  в  залитом
солнцем пятнадцатишекелевом бамбуковом  вигваме  бедуинского кэмпа Али Баба.
Вас  всех было  не  много: ты,  Эйнштейн, да бесцветная  голландка,  которую
накануне  Альберт, скрипя всеми железками, свинтил  в рыбном ресторане.  Вас
было не много,  но вы уже  были  паствой.  Я достал заложенные между страниц
книги крохотные бумажки и опустился на колени. Вы послушно ждали с открытыми
как у птенчиков ртами, такие трогательные, такие доверчивые, что  на секунду
меня  охватил страх  сомнения,  но я справился с предательской  слабостью  и
недрожащей  рукой  вложил в каждый  из  трех клювиков  по бумажке. Четвертую
бумажку склевал я сам. Теперь у нас в запасе оставалось четырнадцать минут.
     Я  повел вас,  несмышленышей,  короткой  дорогой  на пляж; разместил  в
плетеных креслах под  навесом и  заказал разных вкусных  соков,  потому  что
главный гуру, продавец трипов, велел пить дорогие соки и дружить с водой.
     Вы хорохорились,  сердешные, фанфаронили: "а на  меня не действует!" "и
на меня  не действует!" Но разве можно уйти от неизбежного? Через положенное
число  минут,  в полном  соответствии  с  законами  природы,  данная  нам  в
ощущениях реальность стала смешной до безумия.
     Эйнштейн  бился  в  судороге:  "А-аб! а-аб!  а-аб!"  Голландка  пускала
пузыри: "У-от? у-от? у-от?" Но смешнеее всего были мы с тобой. Мы без  смеха
и  взглянуть-то  уже  друг на друга  не могли. От  смеха речь крошилась и не
давалась.  Эйнштейн не сдавался:  "А-аб! А-аб!  А-аб!" И прорвался, наконец,
настырный, взвился песней:
     "А-абдолбанное   небо!  А-абдолбанная   пальма!   А-абдолбанная   мама!
А-абдолбанный верблюд!"
     Голландка  сложилась  от смеха вдвое, потому что  понимала все  русские
слова. Мы не удивились чуду. Чудо  нас смешило и щекотало. А, когда  немного
отпустило, в мою черно-белую жизнь ворвался цвет.
     Вообще-то,  я  по  призванию  рисовальщик, график.  Такой,  знаете  ли,
куртуазный  линьерист.   Цвет   меня  никогда  не   привлекал.   Я   никогда
по-настоящему не мог понять,  зачем  он нужен.  Нет, я  не дальтоник. Просто
цветной мир кажется мне излишеством. Стоит ли беситься  с жиру, когда в мире
столько линий  и форм? Можно ли разбазаривать зрение  на неглавное?  Надо ли
раскрашивать  Маху  обнаженную,  когда   она  так  прекрасна  в  черно-белой
редакции? Мне на форму целой жизни не хватит, а вы говорите: "цвет!"
     Аскетизм   мой,  я  знаю,  от  гордыни.  Ведь  любой  праздник  это  --
излишество, но  прожить  без него не может никто. А какие с  моим гороскопом
могут быть праздники? По большому счету, только путешествия, да трипы...
     Во  время  трипа глаз человека способен  смотреть  прямо  на  солнце не
щурясь. Интенсивностью  света цвет пробивает  любую  форму.  В Синае  мне  в
одночасье  открылась  та самая красота, которая, по одной версии спасет мир,
а,  по другой  - погубит, что, в сущности,  одно и то  же.  Главное,  что  в
стационарном состоянии человеку такого не показывают, щадят.
     Только-только я  начал  проникаться  небесными  откровениями,  как поле
моего нового зрения бесцеремонно захватили бедуинские дети - маленькие офени
плетенных фенечек. О, как они были прекрасны, проклятые!  И дети, и фенечки.
Я имел неосторожность улыбнуться одному. Тот час на мне повисла разноцветная
гирлянда из  мальчиков  и  фефочек  и,  не  веря своему  счастью,  принялась
украшать мои руки  и ноги галантерейными  хипповскими браслетами,  а я щедро
раздавал  пиастры  и фунты. Я  орал: "Снимайте! Снимайте! Картина "Зильбер и
дети"!"
     Ты  захотела  п'исать  и  пошла  в  море  дружить  с  водой.  Вернулась
вприпрыжку на одной ноге. Мы так смеялись, так веселились. Я начал промывать
порез на ступне, счищать песчинки, чтобы помазать йодом, а ты  умоляла: "Ой,
не трогай их! Они ведь живые!"
     Я  слизывал языком  рубиновую кровь и  глядел снизу вверх  в изумрудные
глаза.
     Слегка порозовела бесцветная голландка. Эйнштейн, сверкая, сообщил, что
видит у себя в стакане молекулу Н2О.
     Моя паства была счастлива. Старинная мечта осуществилась.
     Ты отхлебнула дорогого яблочного сока, облизнула ультрамалиновые губы и
сказала: "Пойдем, погуляем?"
     Сколько времени мы шли? Пляж остался  далеко позади, вокруг не было уже
ни кэмпов, ни людей,  но и в нас человеческой  усталости тоже не было: мы не
шли, а летели - плавно и легко. Если не зеркало, мы бы, наверное, никогда не
остановились.  Обыкновенный осколок  зеркала, воткнутый в торчащую  из песка
палку. Грех было не посмотреться. (трип, конечно,  субъективен, но ведь  его
отражение должно быть объективно, не так ли?)
     Мы увидали принца и принцессу.  Они были великодушны и прекрасны как  в
лучшей из сказок.  Их  глаза  лучились мягким  серебряным  светом. На  губах
играли веселые мудрые улыбки. Не было в мире людей счастливее их... Помнишь?
     Без пяти полночь. Меня идут менять. Дежурство окончено. Спокойной ночи,
любимая!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1023 сек.