Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Попов - Мама Белла

Скачать Александр Попов - Мама Белла


МАМА БЕЛЛА
1
     Со  словом  "сирота" я  нередко воображал худенького  бледного ребенка,
покорно-смиренного,  терпеливо  ждущего от  тебя, как  собачка,  гостинца  и
ласки. Этому образу  суждено было вдребезги  рассыпаться, когда  капризные и
неожиданные  служебные  обстоятельства повернули  мою жизнь так,  что  я  на
несколько лет попал  в самую гущу российской сиротской юдоли -- интернат для
детей-сирот и детей,  оставшихся без попечения  родителей, -- так официально
эти приюты именуются.
     Чуть  ли  не в  первую минуту  моего соприкосновения  с  подопечным мне
седьмым классом я от миловидного кудрявого паренька услышал:
     -- Пошел-ка ты вон. Без тебя знаю, как надо.
     А я всего-то попросил его не материться и не хлестать занозистой рейкой
двух девочек.
     Мои  парни  накуривались  и  нанюхивались  всякой  мухотравной  гадости
где-нибудь за углом, под забором, в кустарниках так, что, казалось, начинали
синевато светиться.  И язык  у  них  заплетался  в несуразице, в несусветной
матерщине.
     Утром, после моего решительного требования встать с постели, умыться  и
одеться, от меня обязательно  кто-нибудь убегал, а заявлялся поздно вечером,
к  отбою, замызганный,  оборванный  и  пропахший густейшими,  непереносимыми
запахами  помоек  и  костров.  А  то  и  вовсе  отправлялись  в   длительное
путешествие  --  месяца  на  два-три,  по  Сибири  или  дальше.  С  милицией
вылавливали беглецов.
     Девочки молчаливы, угрюмы, чаще спокойно-холодны со всеми, даже друг  с
другом, но  -- в тихом  омуте, говорят,  черти водятся. Иногда и они  такими
сюрпризами меня  одаривали, что холодело в груди.  Как-то одна из них, такая
тихоня, сонновато-вялая, я не помню, чтобы она и слова-то произнесла, на мое
вскользь,  на  бегу  оброненное   замечание  о  ее  несвежем  подворотничке,
неожиданно сказала:
     -- Обольюсь бензином, подпалюсь -- пускай вас засудят.
     А  другая,  все  вившаяся возле меня,  так ласково заглядывавшая в  мои
глаза -- я поначалу мало  и смотрел-то на нее,  потому что увяз в хлопотах с
мальчишками,  -- одним  утром неожиданно  переменилась ко мне.  Пройдет мимо
меня и как бы по другому поводу скажет:
     -- Фу-у-у-у.
     И так раз  десять за  утро. Я -- терплю, помалкиваю. Дня через  два она
дальше  пошла:  с  подъемом не  встает с постели. Подойдешь к ней, коснешься
плеча и попросишь подняться. Она же как привскочит и -- в крик:
     -- Что вы меня преследуете?! Житья из-за вас нету!
     И плюхнется в подушку,  натянет на голову одеяло. Стоишь и думаешь, как
же к ней подступиться.
     А к таким детям и в самом деле мудрено подступиться. И не понимаешь их,
и  сердишься.  Но  отмягчаешься, и душой  к ним  просветляешься,  и за  грех
принимаешь  сердиться,  когда узнаешь их  такие еще  коротенькие  судьбы, но
густо замешанные на всем, наверное,  самом низменном, страшном, что придумал
человек  для  себя  и  ближних. Чего  только  эти горемыки не вынесли  после
рождения  до водворения в приют! У одного мальчика вечно пьяный отец зарубил
мать, а он,  спрятавшись, сидел под столом и все видел. Мальчика  забрали из
дома в  обмороке. Сейчас  он болен  и,  быть  может,  на всю жизнь. Шумливый
паренек, но иногда вдруг начинает оседать, оседать. И видишь -- он уже спит,
глаза  открыты, но подзакатились. Несколько минут, привалившись к  стене,  в
полуприсяде, дремлет,  а  потом  вздрогнет, убежит,  завалится где-нибудь  в
пустой комнате. Снова уснет. Разбудишь -- обматерит тебя, а то и  ударит чем
ни попадя.
     У тоненькой Кати папа в  заключении, уже  двадцатый год. Выйдет человек
после  очередного срока, месяц-два подышит на воле, обберет или изобьет кого
-- и снова, как говорят, на отсидку. Братьев и сестер у Кати восемь,  все --
по интернатам и детским домам,  потому что мама психически ненормальная: муж
зашиб молотком  и испинал.  Катя родилась хроменькой. Отца  посадили. Так  и
живут в  законном браке: муж и жена вроде бы, и дети рождаются совместные, а
-- жутко становится, когда вдумаешься, что у них за жизнь.
     У двух  братьев-близнецов отца не  было, а мать,  молодая,  симпатичная
полуцыганка, уж  сильно хотела  жить. Но  эта  малышня кричит,  все  чего-то
требует от нее. До трех лет дорастила, да так, что даже разговаривать они не
научились.  Закрывала  мальчишек  дня  на  два-три.  Они  исходили  слезами,
заливались,  визжали. Соседи  были не очень  сердобольные,  держались одного
железобетонного закона: моя хата с краю. А дети от голода и жажды умирали. А
если зима, печь не топлена, -- что  уж говорить! Придет, накормит, мало-мало
обстирает и -- снова жить пошла.
     Однажды  принесла  в избу  два ведра  воды, сварила две  кастрюли супа,
сказала  несмышленышам: "Бог вам поможет", -- поцеловала, ушла, невозвратно.
Дверь, спасибо, не закрыла на замок. Месяц мальчики прожили одни, все съели,
все  выпили, кожу  с  ботинок  принялись жевать и уже умирали.  Сосед  решил
полюбопытствовать, почему дверь второй месяц без замка. Толкнул  ее и ахнул:
два шевелящихся скелетика лежали на полу.
     Спасли близнецов, выходили, научили разговаривать.
     Разные  судьбы у интернатских детей, но все отмечены горем и бедой. Кто
брошен прямо в роддоме, у кого родители в психлечебнице, у кого прав лишены,
у кого -- по тюрьмам, зонам, у кого умерли и сгинули без вестей.
     Трудно растить сирот. Они как кустики с тайными шипиками или колючками:
такие пышные, с цветами  -- порой милые и безобидные с виду, но протяни руку
к  цветочкам или  ветвям --  и вскрикнешь. Укол потом долго  болит. С такими
хитрыми  кустиками  надо  уметь  обращаться; но раниться  все равно  будешь.
Интернатские воспитатели,  как я  понимаю, те люди, которые знают, что будет
укалывание, что  будет саднить, но в том  и мужество  этих  людей, что  они,
добровольно укалываясь, все  равно ухаживают за этими не всегда милосердными
растениями. С годами  воспитатель  набирается  опыта.  И  уже не трогает без
нужды  ветки и цветы, а  умеючи  взращивает  свои  кусты,  которые много лет
спустя одаривают своего состарившегося садовника отрадными плодами доброты и
милосердия.  Отеческое  или  материнское  питание  добротой  или  строгостью
обездоленных сирот  -- действительно многотрудное дело: сколько  знаю людей,
которые отступили. И понимаю: трижды мужественен тот, кто на всю жизнь  стал
верным их садовником. Об одном из них и наш очерк -- об  Изабелле Степановне
Пивкиной, о маме и бабе Белле, как зовут ее теперь бывшие питомцы и их дети.
Работает она в ангарском интернате.

2
     Как-то неделю спустя с начала моей работы в интернате иду по коридору и
слышу  --  в  одной  из классных  комнат  возгласы,  суетливый  шум.  Думаю,
какой-нибудь  воспитатель пропесочивает своих подопечных, а  те пошли против
-- такое  нередко  случается в  сиротских учреждениях.  Степенной перевалкой
проходит мимо  меня полноватая воспитательница младшего класса и на ходу для
себя и для меня одновременно говорит:
     -- Опять эта Белка куда-то набаламутилась. Не сидится  человеку  -- все
бежать, лететь надо.
     -- Что за Белка? -- интересуюсь.
     --  Да  вы  что   же,   не  знаете?!  --  плавно  вскидывает  руками  и
приостанавливается.  --  Белла  наша  -- звезда незаходящая, -- посмеивается
женщина. -- Скоро  бабоньке на  пенсию,  а она, глядите-ка, что вытворяет: в
поход  на  неделю  собралась, а на  дворе -- март.  Ветер завивает  и  мороз
пощелкивает. Какие же могут быть походы?
     И,  плотно  укутавшись  пуховой  шалью, хотя было тепло в коридоре, моя
нечаянная  собеседница  гладко   пошла   своим  путем.  А  я,  не  пересилив
любопытства,   тихонько   заглянул   в   приоткрытую   дверь,   за   которой
"набаламучивала"  своих  ребят  "Белка".  Вдоль  стен  на  корточках  сидели
воспитанники  и  набивали  рюкзаки походным  скарбом. В  комнате  находилось
несколько  мужчин  в  милицейской  форме,  они  помогали  детям.  Все громко
переговаривались. Воспитанники, восьмиклассники, поругивались друг с другом,
выспаривая, кому  что  взять  и сколько. А между ними перебегала от одного к
другому, резко взмахивая руками и кивая головой в одобрение или  несогласие,
маленькая -- так и тянет сравнить ее с воробьем -- женщина в  сползающих  на
самый кончик носа очках, в трико и кроссовках. И если не видеть  ее лица, то
и подумаешь, что какая-то молоденькая вожатая.  Она так быстро перемещалась,
что  было  сложно уследить  за ней,  но хорошо  слышался ее распорядительный
голос:
     -- Михаил, тебе  и этого хватит, не  набивай много. Наташа, отдай банки
парням. Иван Семеныч, затяните Вите рюкзак потуже... Командир! -- неожиданно
крикнула она. -- Где у меня командир?!
     -- Я здесь!
     -- Ко мне!
     Рыженький  парень  летит  к  воспитателю  через всю  комнату,  нечаянно
сшибает несколько котелков -- грохот, девчоночий визг.
     -- Что такое, Белла Степановна? -- выдыхает он.
     -- Что такое, что такое! Почему спальники не просушены?!
     -- А я не зна-а-а-ю.
     -- О-о! Да  кто же должен зна-а-а-ать? -- передразнивает она.  -- Ты --
командир! Ко-ман-дир!
     -- Понял, Белла Степановна!
     Паренек подхватывает несколько спальных мешков и вылетает в коридор.
     -- О-о! -- вскрикивает Белла Степановна. -- Стой же! Ты кто?
     -- Командир.
     -- Ну, так и будь командиром.
     Паренек улыбается рыже-красным солнышком:
     --  Понял!  Митяй,  унеси к  девчонкам  в  спальню:  пусть  просушат на
калорифере.
     Белла Степановна неожиданно подбежала ко мне:
     -- Коли вы здесь -- не поможете?
     -- С удовольствием.
     И я включаюсь в общую работу. Все  веселы, говорливы, приветливы. Белла
Степановна все  видит, все знает, все направляет, всем и вся руководит.  Без
ее  ведения  никто  и  шагу  не  шагнет. Ее  все слушаются,  но не  покорно,
обреченно, под нажимом -- что я потом нередко замечал у других воспитателей,
--  ее дети  даже с  какой-то восторженной радостью  выполняют  малейшие  ее
просьбы, словно бы каждый ждет, чтобы она именно его о чем-нибудь попросила.
     Наконец,    все   уложено,    связано,   подогнано.   Воспитанники    с
шефами-милиционерами унесли рюкзаки в кладовую до утра.
     -- Не холодно  ли будет в такое-то время в тайге? -- спрашиваю у  Беллы
Степановны.
     Она словно бы вздрогнула от  моего  вопроса, поправила вечно сползающие
очки, но тут же  вся  замерла и весьма внимательно посмотрела на меня. И я с
досадой  чувствую,  что   краснею:  "Экий  изнеженный:  мороза,  бедненький,
боится", -- скользом подхватываю в ее взгляде.
     -- Так ведь спальники и палатки берем, -- все всматривается в меня, как
в непонятное  для себя существо. -- А наши свитера видели? Отличные. Ничего,
пусть ребятишки закаляются.
     -- В какие края направляетесь?
     --  Будем  исследовать  Кругобайкальскую дорогу.  Два года  изучали  ее
историю, а теперь пойдем взглянем на историю вживе.
     На  том мы с ней тогда и разошлись.  А примерно  месяца  через  полтора
гляжу, ее воспитанники снова укладывают рюкзаки.
     -- Куда же на этот раз? -- спросил у Беллы Степановны.
     -- В Тофаларию. Двухнедельный  поход  на оленях. Вы представляете,  как
это здорово? Моя ребятня обалдевает.
     Точно!  Вижу:  жух,  жух  --  туда-сюда  носятся воспитанники,  получая
продукты  и скарб со  складов. Командир, отмечаю, уже  другой,  девочка. И в
повадках  --   словно  бы  родная  дочь  Беллы  Степановны:  так  же   резко
вскидывается всем телом и требует  к себе кого-нибудь, так же  рубит  фразы,
такая  же худенькая, маленькая, бегучая -- слепок с Беллы Степановны, только
курносенький, смешной, наивный.  Я замечал,  они все хотят  походить на нее,
свою "маму Беллу", как тайком зовут.
     --  Что-то  у  вас  часто  меняются  командиры,  -- спрашиваю  у  Беллы
Степановны. -- Каждый месяц -- новый.
     -- Да! -- гордо -- но у нее славно получается: не задиристо и не обидно
-- заявляет она. -- У  нас так  заведено. Каждый должен попробовать себя и в
начальниках, и в подчиненных. И бригадиры меняются постоянно.
     Чуть  меньше  месяца  минуло,  смотрю, а  ее  ребята  снова  укладывают
рюкзаки, испытывают надувные лодки.
     -- Куда же вы на этот раз?
     --  По  Иркуту  будем  сплавляться.  О-о, там, я  вам скажу, места-а-а:
закачаешься! -- Так, по-молодежному, иногда выражается Белла Степановна.
     Вообще мне кажется,  она не умела  быть не  молодой.  Случается такое с
редкими людьми: пребывали они когда-то молодыми, да так и задержались в этом
благодатном возрасте. Им говорят, что пора вспомнить  себя.  А они несутся в
своих делах, ветер словно бы  свищет в ушах -- и  они не  слышат, что там им
говорят.
     -- Очень часто вы в походах, -- как-то сказал Белле Степановне.
     -- А  я вообще только в походах и жила бы с детьми! -- со своей обычной
озорной горделивостью  заявила  она,  но  сморщила  губы:  --  В этих стенах
ску-у-учно воспитывать.  А там,  в тайге... ах,  что  рассуждать.  Надо  вас
тащить в лес -- там  все  поймете.  Так хочется, -- неожиданно перестроилась
она  на серьезную ноту,  --  чтобы  каждую  минуту в  их  жизни было  что-то
красивое, необычайное.  Ведь  сердца  у  детей -- сплошные раны. А  что  они
успели пожить?! Надо залечивать рубцы. Лучшее лекарство -- красота.
     Мне не  довелось побывать с ней и ее детьми в походах, увидеть, как они
"вживе" изучают историю,  как врачует она души, но  я видел ее воспитанников
после  походов, --  до того  они отличались от остальных интернатских детей!
Тех  чаще   видишь  сосредоточенно-угрюмоватыми,  редко  улыбающимися,   все
болеющими до сероватой бледности на лицах какими-то своими нелегкими думами.
Печальными маленькими стариками и старушками они воображались мне. А ребятня
мамы Беллы --  бодрый бесенятский дух  так и крутит  в них,  брызжет  во все
стороны,  как фонтан.  Разговоров о походе с  товарищами из  других  классов
столько,  что  ни одна толстая энциклопедия не уместит.  И  обсосут косточки
каждого мало-мальски интересного происшествия,  и навыдумывают  с гору. Если
слышите,  что  какая-то группа восьмиклассников заливается смехом,  --  дети
мамы  Беллы.  Если видите возню в  коридоре  --  тоже  они.  Если встречаете
румяное детское лицо -- и оно чаще всего оттуда же.
     Позже   я    узнал:   как   турист   Белла   Степановна   в   интернате
обособленно-одинока. Что-то не тянет других воспитателей в комариные таежные
дебри, на  горные тропы и речные стремнины. Если выводят  детей в  поход, то
раз-два лет в пять-семь,  куда-нибудь в  лесок, который  находится сразу  за
городом. Сердятся  они на свою "звезду незаходящую": как, видимо, безмолвный
она для них  укор. Можно  ли за это винить женщин?  Мне кажется, что нельзя:
все же  не каждому суждено быть  "звездой  незаходящей".  А вот сердиться не
надо бы!
     Как-то прибыла  Белла Степановна  с воспитанниками из какого-то похода.
Вваливается заснеженная, краснощекая ватага в фойе. А на вахте разговаривают
три-четыре воспитательницы. Белла Степановна -- к ним:
     -- Здравствуйте, девочки! А вот и мы нарисовались!
     Но воспитательницы -- короткое, прижатое "здравствуйте", не улыбнулись,
не спросили,  как  и что, --  а  как в таких  случаях не  полюбопытствовать?
Повертели  с  особенной  озабоченностью  головами,  словно  бы  искали своих
воспитанников,  и скоренько  разошлись.  Белла  Степановна  зорким  прищуром
посмотрела вслед, как на меня когда-то, однако тяжел был этот взгляд. Хотела
было идти к детям, но я подошел:
     -- Что ж они так?
     -- А ну их! -- хлопнула она  себя  по ноге,  как сгоняют  насекомое,  и
пошла  к детям. Я понял, что ее жизнь  в коллективе не  сладкая  и,  видимо,
полна драм.
     Белла Степановна неожиданно вернулась:
     -- Не хотите со своими детьми и с нами встретить Новый года в лесу? Это
будет бесподобно! -- уже улыбалась она.
     -- В лесу?!
     -- Да-а-а! Вывезем ребятню и тако-о-о-ое там отбацаем.
     Вот  там  я  и  увидел,   что  означает  воспитывать  красотой,  чем-то
необычайным,  и как эту красоту и необычайное творить и дарить. К сожалению,
мы отправились  не в  поход,  а  всего лишь  автобусом вполне комфортабельно
выехали на один день, точнее, ночь, на загородную турбазу.
     Тронулись  в  путь вечером,  часов  в  девять.  Дети  Беллы  Степановны
распевали, а  она,  подпевая,  дирижировала.  Мои воспитанники  помалкивали,
только две девочки нашептывали мотив в  ладошку. Непривычно им было вот  так
запросто петь.
     Белла Степановна неожиданно вскрикнула:
     -- Стойте, стойте, товарищ шофер! Едем назад.
     -- Что такое!? -- затормозив, привскочил шофер.
     --  Оставим  в  интернате всех, кто  не поет:  нам такие некомпанейские
фуры-муры не  нужны. -- А сама  подмигивает мне и шоферу.  -- Все-все,  едем
назад!
     Мои воспитанники повскакивали с мест и -- гурьбой к Белле Степановне. А
ее дети тайком посмеивались.
     -- Мы будем, будем петь! -- вперебой чуть не голосили мои.
     -- Ладно, поехали. Посмотрим.
     И  какой  расцвел у нас чудесный  хор! Мои воспитанники  еще только что
были деревянными, угрюмыми -- стали улыбаться, подмигивать.
     На  турбазе было два зальца. Договорились, что  до двенадцати ночи один
украсят мои, а другой -- парни Беллы Степановны.  Девочки тем временем пекли
на  кухне  конкурсные  пироги  и  накрывали  праздничные  столы.  Мы  надули
три-четыре  шара,  кое-чем и  кое-как принарядили маленькую елочку и решили:
зачем особо стараться, все равно поутру отсюда уедем.  Жюри  мельком глянуло
на наше художество, кто-то многозначительно хмыкнул, и пошли мы все в другой
зальчик. Первые трое парней зашли, и слышим:
     -- У-у-у-ух!
     -- Что, что такое? -- толкали мы застрявших в проходе воспитанников.
     Это же надо,  до чего додумались: в середине  зала обсыпанная блестками
елочка, а от ее маковки восемь волнистых хвойных гирлянд бегут по  потолку и
плавным изгибом стекают по стенам до  самого пола, усыпанного хлопьями ваты,
конфетти,  хвоинками.  Гирлянды тянутся к полу мягкими  лапками-веточками, и
такое  создается  впечатление,  что  вот  сейчас действительно  побегут  или
замахают лапками -- очень все  воздушное, живое. Представляется, что  попали
мы в сказочный лес -- выглянет из-за ветки гном или зайцы вывалят на опушку.
Пахнет хвоей и растаявшим снегом. Мы -- молчим.
     Неожиданно забегает с мороза Белла Степановна. Дышит, как после долгого
бега, и казалось, что испугана.
     -- Ой, ой, ребята: кто-то кричит в лесу! Просит помощи.
     Мы хватаем шапки и  пальто и -- бегом за Беллой Степановной. А дело уже
кралось к двенадцати.
     -- Что такое? Кто кричит? Кому нужна помощь?
     За темными соснами в кустарнике кто-то громко кряхтит, охает,  а другой
голос  -- тонко  пищит. Мы -- туда. Видим: в сугробе по  самый пояс увяз Дед
Мороз с  огромным мешком за спиной, а маленькая Снегурочка тянет-потянет его
за руку. Ребята  не поймут, откуда взялись Дед Мороз и Снегурочка, -- ведь с
нами  не ехали. И я  не понимаю, заглядываю  в глаза Беллы Степановны. А она
помалкивает и подмигивает мне. "Экая артистка!" -- подумал я.
     Под  руки выводим нежданных, но желанных гостей  на поляну. Дед стукнул
своей золотистой палкой о землю и возгласил:
     -- А ну-ка, братцы-месяцы, явитесь на пир ребячий!
     И  разом,  будто  бы кто-то дохнул,  взвились двенадцать  костров обочь
поляны  да  гурьбой  понеслись  в  морозное  небо  двенадцать  многоцветных,
рассыпающихся  бисером ракет.  У  костров  стояли  наряженные  в  кафтаны  с
кушаками братцы-месяцы, приплясывали  от холода: часа полтора  они, бедняги,
шефы-милиционеры, ждали нас, а мороз в ту ночь похрустывал.
     Эх,  понеслось  веселье! Мы  прыгали  через костры,  водили хороводы, в
сугробы,  раскачивая за ноги и за руки, бултыхали друг  друга, со свистом  и
визгом кучей катались с горки.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0994 сек.