Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Попов - Мама Белла

Скачать Александр Попов - Мама Белла


     ВАСЮТА. Да откуда ты такой красивый? Уж не ангел ли ты небесный, прости
меня, Господи.
     БАЗИЛЬСКИЙ.  Увы, с  ангелом у  него никакого сходства. (Хомутову.)  Вы
шарлатан. Или разновидность шарлатана.
     ХОМУТОВ.  Ну,  спасибо.  Буду  теперь  знать,  как  соваться  со  своим
участием.
     СТУПАК. Бросьте. Никто вам здесь не верит.
     Маленькая пауза.
     ФАИНА  (всем). А  что, если  в  самом деле?.. Если он  хотел им помочь.
Просто так...
     СТУПАК (кричит). Не говори глупостей!
     Сцена исчезает. Появляется  мужчина, он пишет, отрываясь,  задумываясь.
Он  производит впечатление человека, который неожиданно понял, осознал нечто
очень важное, быть может,  поворотное -- поворотное лично для него. Но,  кто
знает, может  быть,  и не только для себя. Он  буквально  захвачен работой и
будто бы охотится за мыслями.
     "Вот  так  оно  бывает!  И, наверное,  не  редко. Хомутов  -- хомут, --
видимо, не случайная фамилия. Автор что-то в ней зашифровал. Новый взгляд на
мир, новая мораль, -- и они  сначала для людей как хомут? Надо его сбросить,
чтобы  никто  не  посмел мною править,  как  лошадью? Интересно! Неожиданно.
Вампилова, смело, талантливо предлагавшего  новый взгляд  на мир,  человека,
устои,  как  и  этого  героя,  в  жизни тоже  мучили,  но иначе:  репниковы,
бельчиковы, всевозможные литературные  и нелитературные  чиновники-мещане не
пускали  пьесы  на сцену.  А это  терзало, угнетало  и унижало Вампилова  --
Хомутова, Ангела. Разумеется, он  не  мог назвать себя Ангелом, назвал проще
--  Хомутовым.  Да,  теперь  мне  ясно,  понятно,  что Хомутов --  это  тоже
Вампилов!"
     Тоннель,  в котором  медленно, на ощупь  бредет человек.  Капает  вода,
стены черные, а впереди -- слабенький, неверный свет.
     "Вампилов  шел в  тоннеле  на тусклый огонек --  огонек надежды и веры.
Потом, после его трагичной, бессмысленной кончины, начнут охотно ставить его
пьесы, а  пока...  Тоннель! Долгий и мучительный  путь  в нем; его  стены --
бюрократы от литературы, холодные,  эгоистичные,  самоуверенные, -- попробуй
пробить такую стену!  Им, как и  нынешнему мещанскому большинству,  не нужна
литература,  не  нужно  искусство  слова,   вообще  искусство.  Им   подавай
развлечения, щекотку для нервов! Им и Ангелов не надо, потому что у них  уже
есть надежный, хитрый, расчетливый и соблазнительный путеводитель  по  жизни
-- Сатана".
     Улицы вечернего Иркутска, патриархальный покой деревянных домов, от них
словно бы веет чем-то  надежным, добрым  и сильным. Быть может, они помогали
Вампилову жить и выживать.
     "Да, Александру Вампилову пришлось брести в мрачном длинном тоннеле, но
впереди  все же жил свет. Литератор Геннадий Николаев вспоминает: "О  чем мы
говорили в тот долгий, незаметно промелькнувший вечер? Прежде всего -- о его
последней  пьесе  "Прошлым лето в Чулимске". Я был составителем и редактором
альманаха "Сибирь", в котором эта пьеса, принятая редколлегией, была набрана
для  второго  номера.  На  мой взгляд,  это  была отличная  пьеса,  светлая,
добрая...  Но, увы, на ее пути встали непредвиденные трудности, которые в то
время казались непреодолимыми.
     Вампилов сидел на тахте, опершись подбородком  о стиснутый кулак. После
долгого раздумья он сказал:
     -- Слушай, неужели не ясно,  о  чем пьеса? Так  обидно! И потом, ведь я
написал Товстоногову, что  пьеса принята.  Они уже разворачивают  репетиции.
Выходит, я трепач?"
     Снова мужчина, он листает книгу, читает про себя.
     "А вот что вспоминает Елена Якушкина, заведующая литчастью театра имени
Ермоловой: "Очень  много времени  и  сил уходило  в те  годы  на то, что  мы
называли "пробиванием"  его  пьес на сцены московских театров. Дело это было
сложным,  и колотиться, как говорил Саша, приходилось  много. "Вы там сильно
не расстраивайтесь  и не  берите все на себя, --  с  обычной своей дружеской
заботой и теплотой писал он, -- пусть режиссеры больше упираются".
     Лицо улыбающегося, но уставшего Вампилова.
     "Итак,  суммированные замечания, -- писал Вампилов  Якушкиной в  другом
письме. -- Что именно хотят от автора? Да сущие пустяки!
     1. Чтобы пьеса ни с чего не начиналась.
     2. Чтобы пьеса ничем не заканчивалась.
     Другими словами -- никакой пьесы от автора не требуется".
     Лицо  мужчины.  Под   скулами  подрагивают  косточки,  в  пальцах  сжат
карандаш.
     "Во всех театрах  одно и тоже --  вроде бы  "да", но и вроде бы  "нет".
Друзья Вампилова говорили, что от такого обращения можно было бы  озлобиться
на людей, на жизнь, закрыться, уйти в  себя, но Александр скорее удивлялся и
хотел все же понять тех  людей,  которые вели  с  ним  эту непонятную  игру.
Иногда  лишь  сукровицей просачивалась  горечь. Он  писал Иллирии  Граковой,
редактору издательства "Искусство":  "У меня впечатление, что завлит на меня
махнула рукой, и мои пьесы со стола переложила на  окно, где у нее форменная
братская  могила  неизвестных  авторов".  Ей  же   он  рассказывал  о  пьесе
"Несравненный Наконечников":
     --  Представляешь, герой после всех своих мытарств бежит из театра,  он
ничего этого  уже не  хочет,  бежит через зрительный  зал,  а  за ним  бежит
режиссер, который все же надумал ставить его пьесу...
     --  Хочешь поделиться  своим  богатым  опытом  общения  с  театром?  --
спросила я.
     -- Да уж, есть о чем порассказывать, -- засмеялся Саня".
     Бег  человека  в  тоннеле   убыстряется,  дыхание  становится  тяжелым,
стонущим.
     "Он шел, упрямо шел по этому мрачному тоннелю-пытке. Где-то там впереди
мерцал слабый и  неясный свет.  Но главное, что  свет  все же был! "А иначе,
зачем я послан на эту землю, а иначе, зачем мне дан талант, а иначе, зачем я
столько  мучался?"   --   быть  может,  думал  Вампилов.  Хотя   иногда,  по
свидетельствам многих, драматург уже не верил, что когда-нибудь выберется из
тоннеля:  "Я не жалуюсь, -- писал  он  Якушкиной, -- я  просто остервенел  и
просто-напросто  брошу все  к чертовой  матери!"  В этих словах  глубокая  и
жестокая правда  последних лет его жизни! Довели человека! Всю  силу  своего
таланта он  вынужден  был направлять  не  на развитие  своих способностей, а
только  на то, чтобы выжить, протянуть до  "света", то есть не кончить жизнь
самоубийством".
     Одинокий голос скрипки. Тоннель, человек бежит  очень быстро, нервными,
отчаянными  рывками. Запинается,  падает, вскакивает, снова бежит.  Мелькают
темные, выложенные крупным серым камнем стены.
     Мужчина. Думает: "Да,  кажется,  правильно сказал один из  вампиловских
героев:   "Чтобы  добиться  признания,  надо   или   уехать,  или  умереть".
Пророческая мысль. Ангелы и хорошие писатели кому в какое время нужны  были?
А если писатель  еще  и Ангел? Уничтожить  его, растоптать, сделать вид, что
нет такого на белом свете?!"
     Мужчина  сутуло поднимается  со  стула, подходит  к окну. Снова  дождь.
Темно. Возвращается за стол, с явной неохотой пишет.
     "Грустно, господа, очень грустно. Да еще этот чертовый дождь... И снова
меня беспокоит "Утиная  охота", -- неужели пьеса и обо мне?  Нет, пусть  она
будет  только о них! Нет, нет, лучше вообще ни о ком! Потому что Зилов вошел
тоже, как и Вампилов, в тоннель... но -- с тупиком. С тупиком!.. Господи,  я
что  пишу? Сценарий  для  школьников!  Так  о  каких  таких тупиках  я  могу
говорить, убивать в юных душах веру в завтрашний день!.."
     Мужчина разрывает написанные им листки, сминает клочки в кулаке.
     "Что я там вижу? Зилов? Ты?!"
     Появляется Зилов... С ружьем и трубкой в руках некоторое время он стоит
у телефона.
     Не  глядя,   бросает  трубку  мимо  телефона.  Возвращается  к   столу,
устанавливает на должном расстоянии сдвинутый недавно стул, и, как только он
на него усаживается, Кузаков набрасывается на него  сзади  и выхватывает  из
его рук ружье. Зилов вскакивает. Небольшая пауза.
     ЗИЛОВ. Дай сюда! (Бросается к Кузакову. Борьба.)
     САЯПИН. Витя... Витя... Что с тобой?
     Вдвоем они его одолели и усадили на тахту.
     КУЗАКОВ (с ружьем в руках). Псих. Нашел себе игрушку.
     Сцена  исчезает.  Появляется  мужчина.  Он  стоит возле  темного  окна.
Кажется, уже ночь. А дождь все льет и льет, но с тихим, крадущимся шорохом.
     "Помешали!..  Может,  для Зилова это был  единственный выход из тупика.
Кому не  понятно:  убиваешь  себя  -- убиваешь  свои  страдания?  А  так  --
продолжается для  Зилова путь в  тоннеле... Но: если он упрется в тупик, то,
получается, ему надо идти в обратную сторону? Или -- как?.."
     Вновь появляется Зилов.
     ЗИЛОВ. Я  еще жив, а вы уже тут? Уже слетелись?  Своего вам  мало? Мало
вам на земле места?.. Крохоборы! (Бросается на них.)
     КУЗАКОВ. Врешь... Врешь... Врешь...
     ОФИЦИАНТ (спокойно). Возьми себя в руки!.. Ты можешь взять себя в руки?
     ЗИЛОВ (вдруг перестает  сопротивляться). Могу...  (Спокойно.) Я могу...
Но теперь  вы у меня ничего не получите. Ничего. (Неожиданно берет у Саяпина
ружье и отступает на шаг.) Вон отсюда.
     Лицо  мужчины.  Он несколько нервно закуривает,  роняя то  папиросу, то
спички.
     "Н-да, в зиловском  тоннеле, кажется, нет  и с  противоположного  конца
света, с того  конца, откуда  он начал свой страшный путь. Кто-то, наверное,
предусмотрительно  заделал  выход.  Кто? Репниковы-бельчиковы  -- охранители
сгнивших  устоев?   Или   народившееся   и  ныне   утвердившееся   мещанское
большинство,  которому в жизни не  надо ничего такого, что хотя бы  косвенно
напоминало  о совести, о  больной страдающей  душе, о поисках  смысла жизни,
Божьего?  Но этак наступит тупик  для всех, и мы  начнем себя  истреблять...
Фу-у, прекрати!"
     Мужчина устало вздыхает, закрывает глаза ладонями.
     "Не надо  раскисать. Я  должен  написать  сценарий.  Я  должен,  обязан
сказать нечто такое подрастающему  поколению, что бы они  стали лучше  меня,
нас,  взрослых. Им  -- жить! И их  жизнь непременно  должна быть счастливой,
удачливой, доброй..."
     Садится  за  письменный стол,  листает книги,  пишет,  иногда неприятно
усмехается. Опять встает,  подходит к  окну,  снова закуривает,  не  докурив
первую папиросу.
     "А дождь, братцы, все идет и идет. Скорей бы он кончился... Эх, рвануть
бы сейчас куда-нибудь, где тихо-тихо, ясно  и свежо. Ну, хотя бы, как Зилов,
на утиную охоту!"
     Раздается  торжественное,  но  тихое  церковное  пение.  Озеро.  Туман.
Восходит солнце. Вдалеке неясен бледно-синий лес, неясны камышовые  заросли,
неясны, пригашены краски всего пробуждающегося маленького озерного мирка.
     Мужчина с закрытыми глазами, губы сжимают погасшую папиросу.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0976 сек.