Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Светлана Василенко - Дурочка

Скачать Светлана Василенко - Дурочка


   ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ
 
   1
Скрып.
   Скрып.
   Скрып-скрып...
   Скрып.
   Скрып.
   Скрып-скрып...
   Скрипят качели, взлетая все выше и выше.
   Я лежу на крыше и смотрю на Надьку.
   Я смотрю ей прямо в зрачки.
   - Надька! Откуда ты взялась? - говорю я ей. - Откуда  ты  приплыла  к
нам, Надька? Зачем? Мы ведь жили без тебя, откуда ты взялась, Надька?
   Ее растерянное лицо зависает на секунду рядом с моим.
   Она молчит.
   Уже полтора года я был братом дурочки, приплывшей на плоту.
   Той весной был сильный разлив. Я тогда сидел на Ахтубе и удил рыбу  и
увидел, плывет по реке плот, а на плоту красивая такая девчонка, и я по-
махал ей, она подплыла ко мне и сошла на берег и стала смотреть,  как  я
ловлю рыбу. Как тебя зовут? Она молчала. Я собрал удочки и пошел, она  -
за мной. Мать и отец были на грядках, сажали морковь,  вот,  говорю,  на
плоту приплыла какая-то девочка, увязалась. Мать медленно опустилась  на
колени, прямо на грядки:
   "Надя!" - сказала она. "Господи, - сказал отец, - Господи!" Это прип-
лыл их грех: когда-то давно, тринадцать лет назад, у них родилась  дочь,
моя сестра Надька, слабоумная девочка, дурочка, это был стыд - перед во-
енным городком, офицерами и их женами, - мой папа сверхсрочник.  Мать  с
отцом положили девочку в колыбельку - мама плакала,  рассказывая,  -  на
малиновую подушечку, колыбельку поставили на плот - и  отправили  ее  по
реке, по Ахтубе, с глаз долой. Надька где-то выросла и вернулась. Так  у
меня появилась сестра, которой у меня не было.
   Все смеялись над ней, а я любил ее больше жизни, она  была  лучше  их
всех, пусть и дура. Она лучше всех вас, говорил я, лучше!
   - Надька! - говорю я и строю ей рожу.
   - Марат! - кричит отец, поднимая голову от машины. -  Прекрати  драз-
нить Надю!
   Она упадет!
   - Марат! Останови качели! - кричит мама. - Ей нельзя так высоко...
   Я слезаю с крыши, останавливаю качели.
   Надька медленно встает.  Она  идет  покачиваясь,  поддерживая  руками
большой круглый живот.
   Мама пристально смотрит на Надьку, отворачивается, закрывает лицо ру-
кавом и плачет.
   Наша Надька - беременна.
 
   2
Моя сестра Надька забеременела от тополиного семени.
   Тогда пух летел как снег, с юга дул горячий ветер, и была жара и  бе-
лая метель, пух прилипал к мокрой от пота коже, и  все  чесалось,  и  ей
этим южным ветром надуло. Надьке ветром надуло,  говорили,  и  живот  ее
осенью стал раздуваться, как воздушный шар, если его надувать насосом от
велосипеда. И я решил посмотреть.
   - Надька, разденься! - крикнул я, когда  мы  остались  дома  одни,  я
крикнул ей прямо в лицо, хотя она была глухая - глухая совсем, ни грамма
она не слышала. - Глухая тетеря! Раздевайся! Дура! - кричал  я  ей.  Она
улыбалась дурацкой своей улыбкой, от которой хотелось зарыться с головой
в дерьмо и разреветься, - я больно толкнул ее, я подталкивал ее к дверям
и потом потащил за руку по осенним мокрым дорожкам сада, я впихнул ее  в
дощатый летний душ и закрыл дверь на ржавый крючок. Внутри пахло  мочал-
кой. Надька вспомнила, что летом здесь купались и что надо раздеться,  и
начала медленно раздеваться, вешая на гвоздь  зеленую  шерстяную  кофту,
бордовый фланелевый халат, синюю мужскую трикотажную майку - я  смотрел,
- розовые байковые  панталоны,  панталоны  сорвались  с  гвоздя,  упали,
большие, розовые, будто живые, в грязь, она, наклонившись, подняла,  жа-
лея их, встряхивая, оглаживая, вешала - я смотрел,  -  черные  сатиновые
мужские трусы, перешедшие ей от меня (я еще не отвык от них), будто  это
часть меня - так странно - чернела, распятая на розовом, мягком,  байко-
вом...
   Она стояла поеживаясь, смотрела на серый квадрат неба, с неба шел душ
- осенний, мелкий, холодный, бесконечный, - за серыми  облаками  -  кур-
лы-курлы - улетали невидимые птицы, а я смотрел  на  Надькин  загорелый,
кожаный, круглый, огромный шар ее живота с узорным следом от  резинки  -
этот шар становился с каждым днем больше и больше, и я все  боялся,  все
боялся, что натянутая кожа не вытерпит и лопнет, - но он все  рос,  этот
шар, и я стал тайком ждать, что однажды в один из  дней  этот  воздушный
шар поднимет Надьку, мою сестру, туда, вверх, откуда идет  дождь,  туда,
где курлы-курлы, - и она повиснет над нашим серым военным печальным  го-
родом и будет лежать в небе, как аэростат или как  солнце,  и  улыбнется
оттуда с неба своей дурацкой бессмысленной улыбкой, от  которой  хочется
разреветься. И может, тогда наступит на земле жалость и счастье.
   Под круглым животом у нее золотые волосы.
   - Одевайся! - говорю я.
   Она смотрит вверх на дождь и не слышит ни меня, ни птиц.
   - Одевайся! - ору я. Я похлопываю ее по спине, лопатки из спины выпи-
рают, будто острые крылья, кожа в пупырышках, как у гуся.
   Она оборачивается, я протягиваю ей черные сатиновые трусы, растягивая
резинку. Она понимает и вшагивает в них.
   - Молодец, - говорю я ей, будто она слышит. Я всегда чего-то  жду  от
нее. Я каждый день жду, что она вдруг услышит меня, или  заговорит,  или
перестанет быть дурочкой. Мне всегда  кажется,  что  вот  сейчас...  Или
завтра... Это оттого, что я очень чувствую  Надькину  добрую  прекрасную
душу, на которую накинули зачем-то тупое глухое и немое тело, будто  за-
садили в тюрьму, где ни звука, ни крика.
   И еще я жду, когда Надька родит эту свою прекрасную душу - и она, эта
душа, будет сильной, гладкоствольной, шелестящей, зеленой,  растущей  до
неба, как тополь, от семени которого она забеременела.
 
   3
   - Пойдем в землянку, - говорю я Надьке, когда мы вышли из душевой.
   Мы идем с ней в глубь сада. Там у нас выкопано убежище против атомной
бомбы.
   Мы выкопали его с папой полмесяца назад. Папа копал большой  лопатой,
а мне дал свою - саперную. Мы рыли в воскресенье. В  каждом  дворе  рыли
тоже. Все ждали ядерной войны. Переговаривались через забор с  соседями.
Говорили о Кубе, о ракетах на Кубе, о Кеннеди, о Хрущеве, об Америке,  о
ракетном ударе, о том, кто ударит первый: они или мы. Мы жили в ракетном
городе Капустин Яр и все ждали, что американские ракеты ударят в  первую
очередь по нашему военному городку.
   - Ох, доиграется Хрущ! Вдарит по нам Америка, как пить дать вдарит! -
говорил дядя Боря Синицын, наш сосед слева.
   - Испугаются, - говорил папа. - Мы ведь тоже тогда по ним ударим!
   - Это - конец света! - сказала негромко и убежденно соседка справа  -
тетя Маша. Она жила без мужа и рыла убежище вместе со своей  шестилетней
дочкой. - Писано же в старых книгах. Никто не спасется.
   - Зачем тогда роешь? - спросил дядя Боря.
   - Для дочери, - ответила тетя Маша и с надеждой прибавила: - Вдруг да
спасется?!
   Мы вырыли яму, положили на нее прутья. Прутья закидали землей.
   - Если ударят - ничто не поможет, - сказал отец.
   Получилось отличное убежище.
   Мы с мальчишками прятались в нем, играя в войнушку. Папа сказал,  что
в таких землянках они жили во время войны.
   Мы залезли с Надькой в убежище, сели на скамеечку. Было темно, но  не
очень.
   Земля с крыши осыпалась, и сквозь прутья было видно небо. Дождь зате-
кал в землянку.
   - Это убежище гражданской обороны, - сказал я Надьке важно.  -  Скоро
начнется ядерная война.
   Казалось, что Надька меня слушает.
   - Мы спрячемся здесь, когда на нас будет падать атомная бомба.
   Надька слушала.
   - Атомная бомба взрывается бесшумно. - Я начал пересказывать  ей  то,
что услышал в школе на занятиях по гражданской обороне. - Мы узнаем о ее
взрыве по ослепительной вспышке. На огненный шар  смотреть  не  следует:
человек может ослепнуть. Надо повернуться спиной к огненному шару и лечь
на землю лицом вниз. Потом человек ощущает действие теплового излучения,
затем испытывает действие ударной волны и  в  последнюю  очередь  слышит
звук взрыва, напоминающий раскат грома.
   Надька съежилась. Мне и самому стало страшно.
   - Не бойся, - сказал я. - Мы не увидим этого. Мы будем сидеть с тобой
в убежище.
   Дождь припустил сильнее, и на голову падали холодные капли.
   - Нам нужно просидеть здесь не меньше минуты, чтобы  не  попасть  под
гамма-излучение.
   Я замолчал и начал отсчитывать минуту.
   Надька сидела и дрожала.
   Капала вода.
   Мне вдруг показалось, что идет война и мы по-настоящему сидим в  убе-
жище, прячась от бомбы.
   - Пойдем, - сказал я и поднялся. - Теперь мы можем попасть под радио-
активное излучение. Мы этого даже можем не  заметить.  Главный  признак,
что мы получили дозу, - рвота.
   Я взял Надьку за руку.
   - Если человека рвет целый час после взрыва, то это  плохой  признак.
Это значит, что он получил смертельную дозу облучения. Если же рвота по-
является через несколько часов...
   Я не успел договорить.
   Надька вдруг согнулась, закрыла рукою рот, и ее вырвало. Потом еще  и
еще.
   - Ты чего, Надька? Что с тобой?
   Я потащил ее домой, я тащил ее по осенним дорожкам сада, но она то  и
дело останавливалась, сгибаясь над землей. Ее продолжало выворачивать.
   Мы забежали в дом.
   - Мама! Мама! - закричал я.
   Мама выбежала из кухни:
   - Что случилось?
   - Надьке плохо, - сказал я. - Ее рвет!
   Надька стояла перед матерью с бледно-зеленым измученным лицом,  потом
согнулась, и ее опять вытошнило.
   - Токсикоз, - сказала мама.
   И увела Надьку в комнату.
 
   4
   - Видимо, скоро начнется, - сказал маме отец через неделю.
   Он стоял на пороге в шинели, собираясь идти на площадку - он там  ра-
ботал в ракетной шахте, - неулыбчивый, строгий, и  глядел  на  нас  так,
будто прощался.
   Мама подошла к нему, провела рукой по его лицу и  вдруг  бросилась  к
нему на грудь, заплакав. Он обнял ее крепко, нежно, потом взял за  талию
и отставил от себя, как рюмочку. Полюбовался. Повернулся  к  нам.  Мы  с
Надькой встали из-за стола и подошли. Он обнял нас и поцеловал.
   - Береги мать и сестру! - сказал он мне.
   Надька заревела вдруг как сирена, низко-низко:
   - У-у-у!!!
   Отец повернулся и пошел.
   Мы вышли на дорогу и долго смотрели ему вслед. Будто не на работу его
провожали, а на войну. Не на день, а навеки.
   5 Отец больше не приходил с работы.
   Через неделю он позвонил  матери  в  вычислительный  центр  и  сказал
только два слова:
   - Сегодня ночью.
 
   6
Вечером 28 октября 1962 года на весь город завыла сирена. Она  выла
и раньше по ночам, когда была учебная тревога.
   Но сегодня она выла по-настоящему, будто живая, будто  воет  от  горя
над городом огромный - до самого неба - человек.
   Она выла низко, надрывно, Надькиным голосом:
   - У-у-у!!! У-у-у!!! - не переставая.
   Началась ядерная война.
   Мы с мамой и Надькой выбежали из дома и, как раньше по учебной трево-
ге, побежали к моей 232-й школе.
   Фонари были погашены.
   Навстречу нам бежали люди: со скатанными  одеялами  на  плече  бежали
строем солдаты - садились в грузовик, бежали к КПП на  мотовоз  офицеры,
придерживая рукой на бегу свои фуражки.
   Бежали родители с детьми, мужчины, женщины, старики, старухи.  Каждый
из них должен был знать, куда бежать: это было отрепетировано  во  время
учебных тревог. Но многие растерялись и, добежав до площади,  останавли-
вались: здесь было хоть и темно, но людно и поэтому не так страшно.  Че-
ловек с мегафоном упрашивал их разойтись по предприятиям.
   Никто не расходился.
   Мы пролезли сквозь толпу и побежали дальше.
   В школу родителей не пускали: родители должны были идти на места сво-
ей службы и там ждать дальнейшего.
   У дверей школы стоял плач. То родители прощались с детьми.
   Мы начали прощаться тоже. Мама не плакала. Она была как бы в лихорад-
ке. Она смотрела на нас с Надькой будто бы издалека сухими строгими гла-
зами, словно смотрела не на нас, а прямо в нас, вовнутрь, заглядывая нам
в душу. Она обняла и поцеловала Надьку, потом меня. Она поцеловала  меня
в щеку, будто обожгла, - такие сухие, горячие были у нее губы.
   - Мама! - сказал я.
   И нас с Надькой потащило толпой внутрь.
 
   7
Нас построили в спортзале по пионерским отрядам, всю дружину.  Наша
пионервожатая - Тракторина Петровна, седая старуха в пионерском  галсту-
ке, - вышла и сказала:
   - Сейчас мы поедем в степь, подальше от города. Сегодня ночью  конча-
ется время ультиматума и наступает время "Ч". Сначала, от первого ракет-
ного удара, погибнут те, кто останется в городе. Мы погибнем от  второго
удара, но мы будем единственными жертвами с нашей стороны. Дальше ударят
наши ракеты и уничтожат Америку в считанные минуты.  Вы,  дети,  станете
героями, как Павлик Морозов, как Володя Дубинин. Наши имена  узнает  вся
страна. О нас будут слагать легенды и петь песни. Пионеры! К  борьбе  за
дело Коммунистической партии будьте готовы!
   - Всегда готовы! - прокричали мы.
   Нам раздали сухой паек - целлофановые пакеты, в которых лежали  шоко-
ладные конфеты "Озеро Рица", вафли, печенье и мандарин, как в новогодних
подарках.
   То ли потому, что они были уже приготовлены к Новому году, то ли  по-
тому, что это было - в последний раз.
 
   8
Мы бежали по темным улицам, взявшись за руки, по двое, к автобусам.
Мы бежали сначала по улице Победы, где стояла наша школа. Мимо Дома офи-
церов, куда мы всей семьей ходили смотреть кино или на концерт. Потом по
улице Советской Армии, мимо дома, где мы живем: дом под номером  восемь.
По Авиационной, мимо "дежурки" - дежурного магазина, где мы брали хлеб -
черный хлеб по четырнадцать копеек и белый хлеб по  двадцать  копеек  за
килограмм; к буханке белого часто давали довесок - корочку хлеба,  кото-
рую мы с Надькой не доходя до дома съедали. Мимо улицы Ленина, по  кото-
рой мы шли каждый год на парад. Мимо проспекта 9 Мая, где  стояла  баня:
там папа парил меня в парной веником из полыни - березы в нашем краю  не
росли. Мимо Солдатского парка, здесь мы катались на каруселях: два само-
лета носились по кругу - за штурвалом я и Надька. Я бежал и  прощался  с
городом. Это была вся моя жизнь.
 
   9
У КПП стояли автобусы. Я побежал сильнее,  чтобы  залезть  первыми.
Надька выдернула руку из моей и остановилась. Я оглянулся. Она стояла  в
золотом свете фар и, тяжело дыша, руками придерживала  живот.  Казалось,
она держит золотой шар, прижимая его к себе - чтобы он не улетел.
   - Сюда! Сюда! - закричала Тракторина Петровна, маша нам из дверей ав-
тобуса красным галстуком.
   Мы с Надькой подошли к автобусу. Тракторина Петровна пропускала в ав-
тобус, сверяясь со списком. Когда подошла наша очередь, я сказал:
   - Марат Сидоров. Надежда Сидорова.
   Она отметила меня, а Надьку не нашла.
   - Ее нет в списке, - сказала она. - В каком она классе?
   - Она не учится, - сказал я.
   Тракторина Петровна с удивлением посмотрела на Надьку.
   - Ах да, - поспешно сказала она, - мне говорили. Сидорова -  эта  та,
что даун?
   "Сама ты даун! Дура! Идиотка!" - хотел я сказать ей, но промолчал.
   - Это ее солдаты изнасиловали? - допытывалась она.
   Кровь бросилась мне в лицо.
   - Нет, - сказал я.
   - Ну как же? Еще письмо из отдела образования в школу приходило.  Зи-
мой в Солдатском парке Надю Сидорову, умственно отсталую  девочку,  трое
солдат завели в водонапорную башню и изнасиловали...
   - Никто ее не насиловал! - заорал я.
   - Ну да, ну да,  -  улыбнулась  она  ехидно,  глядя  выразительно  на
Надькин живот. - Как же! Ветром надуло...
   - Пропустите! - сказал я.
   Тракторина Петровна заслонила дверь собой.
   - Нет. Она не поедет! Ее нет в списке! - злобно сказала она.
   - Как - не поедет? - не поверил я. - Ведь она здесь погибнет одна?
   - Таких, как она, - с ненавистью сказала Тракторина Петровна, - еще в
роддомах уничтожать надо. Она не человек! Пусть остается...
   В голове моей помутилось, в глазах потемнело, я уже ничего не сообра-
жал. Я вдруг неожиданно для себя нагнулся, схватил камень с  земли  и  -
замахнулся им на Тракторину Петровну.
   Но руку мою кто-то перехватил сзади.
   - Не надо, сынок! - услышал я голос бабы Мани, нашей школьной  нянеч-
ки. - Не бери грех на душу.
   - Бандит! Бандит! - закричала Тракторина Петровна. - Ты никуда не по-
едешь!
   - Ну-ка отойди, Тракторина, - сказала баба Маня. - Пропусти  мальчика
в автобус! И ее, душу живу. Это тебе не детдом! Да и время другое!
   И баба Маня пошла на Тракторину Петровну грудью.
   Тракторина Петровна нехотя отодвинулась и, что-то записав в свой лис-
ток, пропустила нас с Надькой в автобус.
   - Ты, Марья Бокан„ва, как была подкулачница, так и осталась! - сказа-
ла она в сердцах бабе Мане. - И тюрьма тебя не исправила!
   - Зато могила всех исправит! И тебя тоже! - легко сказала баба  Маня,
залезая в автобус вслед за нами.
 
   10
Надька пристроилась рядом с бабой Маней. Я сел  впереди,  один,  у
самой кабины, чтобы никого не видеть. Лицо мое было  горячим  от  жаркой
крови. В висках стучало: Тракторина - дура! Дура! Дура!..
   Но постепенно я успокоился. Посмотрел в окно. Мы ехали по  бескрайней
степи.
   Светила луна. Полынь отсвечивала серебряным.  Казалось,  что  автобус
катится по огромному серебряному блюду.
   "Неужели же нас сегодня убьют?" - подумал я.
   Оказывается, я сказал это вслух.
   - Беда, - вздохнула баба Маня. - Уперлись, как два барана.  Что  наш,
что ихний. А дети страдают... Не думай об этом. Даст Бог, выживем...
   Но ужасная мысль о смерти поселилась во мне, не давая покоя. Я повер-
нулся к бабе Мане:
   - Баба Маня, скажи: где я буду, когда умру?
   Баба Маня не успела мне ответить.
   - Нигде! - сказала, будто мстя мне, Тракторина  Петровна.  -  Превра-
тишься в молекулы!
   Я смотрел вперед на мертвую, будто ртутью залитую степь и глотал сле-
зы.
   Кто-то подошел ко мне сзади, погладил мой стриженый затылок ладошкой.
   Я обернулся - Надька стоит, смотрит на степь, в серебряную даль.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0523 сек.