Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Камю Альбер - Посторонний

Скачать Камю Альбер - Посторонний



        "VI"

     В воскресенье я с трудом проснулся. Мари пришлось звать меня, трясти за
плечо. Мы  не стали завтракать, так как хотели пораньше искупаться в море. Я
чувствовал полную опустошенность, и голова  у меня  немного  болела. Закурил
сигарету,  но  она  показалась  мне  горькой.  Мари  подшучивала надо  мной,
говорила, что  у меня "похоронная физиономия". Она пришла в белом полотняном
платье,  с  распущенными  волосами.  Я  сказал  ей,  что  она красивая,  она
засмеялась от удовольствия.
     Перед тем  как  спуститься по  лестнице,  мы постучались  к Раймону. Он
ответил, что сейчас будет  готов. Когда мы вышли, то, верно, из-за усталости
да из-за того, что утром я не отворил  ставни, яркий солнечный свет  ослепил
меня,  и  я зажмурился,  как от удара.  А  Мари прыгала  от  радости  и  все
восхищалась погодой. Я почувствовал себя лучше и заметил тогда, что голоден.
Я пожаловался Мари, но она  раскрыла  свою клеенчатую сумку и  показала мне:
там лежали только наши купальники  и полотенце. Оставалось  одно: ждать.  Мы
услышали, как Раймон  захлопнул  свою дверь.  На нем были брюки василькового
цвета  и белая рубашка  с короткими рукавами. Но  голову он  прикрыл  шляпой
канотье,  и Мари  это  рассмешило; руки  выше  локтя  нисколько  у  него  не
загорели,  были совсем бледные и покрыты черными  волосами. Мне стало как-то
противно. Он спустился  по лестнице, насвистывая, и  явно был  очень dnbnkem
собой. Мне он сказал: "Привет, старина", и назвал Мари "мадемуазель".
     Накануне мы ходили в полицейский  участок,  и там я  дал показание, что
арабка  обманывала  Раймона.  Он отделался предупреждением. Мое показание не
проверяли. У подъезда мы немного  поговорили об этом, потом решили поехать в
автобусе. До пляжа не очень далеко. Однако автобусом гораздо скорее.
     Раймон  заявил,  что  его  приятель  будет  доволен,  если  мы  приедем
пораньше. Мы уже хотели было  двинуться, но Раймон подал мне знак,  чтобы  я
посмотрел на другую сторону улицы. И я увидел там группу арабов. Они  стояли
у табачной лавочки,  прислонившись к поручню витрины, и все смотрели на нас,
но на свой особый лад: как будто перед ними не люди, а камни или пни. Раймон
сказал, что  второй слева -- брат его любовницы. Он заметно встревожился, но
добавил, что теперь эта  история кончена. Мари не поняла и спросила,  о  чем
идет речь. Я  объяснил, что там стоят арабы, у которых  зуб против  Раймона.
Тогда она попросила, чтобы  мы сейчас же  отправились. Раймон выпятил грудь,
но, засмеявшись, согласился, что надо поскорее смыться.
     Мы направились  к  остановке  автобуса  --  она была  недалеко.  Раймон
сообщил мне, что арабы не идут за нами  следом. Я обернулся. Они стояли  все
там же  и все так  же равнодушно смотрели на  то самое  место, с которого мы
ушли. Мы сели в автобус.  У Раймона  стало,  как видно, легче  на душе, и он
старался всякими  шуточками позабавить Мари. Я чувствовал, что Мари нравится
Раймону, но она почти не  отвечала ему. Только посмотрит иногда  на  него  и
засмеется.
     Мы  доехали  до  самой  окраины  Алжира.  Пляж  недалеко  от  остановки
автобуса. Но надо было пройти через маленькое плато --  оно  поднимается над
морем, и оттуда  идет пологий спуск к  песчаному  берегу. Плато  было усеяно
желтоватыми камнями  и  асфоделями -- цветы их казались ярко-белыми на  фоне
уже густой синевы неба. Мари для забавы размахивала своей клеенчатой сумкой,
сбивала белые лепестки, и они разлетались во все стороны.  Мы шли меж  рядов
маленьких дачек с зелеными  пли  белыми  решетчатыми заборчиками; одни дачки
прятались  со своими террасками в зелени тамарисков, другие  стояли на голом
месте среди камней. Еще не доходя до края плато, можно было видеть недвижное
море, а подальше  массивный мыс, дремавший в светлой воде.  В тишине  до нас
донесся легкий стук мотора. И далеко-далеко мы увидели рыболовное суденышко,
скользившее   по   сверкающей   морской  глади.   Мари   сорвала   несколько
ирисов-утесников. Со  склона, спускавшегося к берегу, мы увидели, что в море
уже купаются несколько человек.
     Приятель  Раймона  жил  в  деревянной  хижинке  на  краю  пляжа.  Домик
прислонился  к  скалам, и  сваи, подпиравшие его спереди, уже стояли в воде.
Раймон  представил  нас.  Его  приятеля  звали  Массон.  Он  был  плотный  и
широкоплечий, а  жена  --  маленькая и  кругленькая миловидная  женщина,  по
выговору, несомненно, парижанка. Он  тотчас сказал, чтобы мы не стеснялись и
чувствовали себя свободно, что  сейчас нас  угостят рыбой, которую он  нынче
утром поймал. Я выразил свое восхищение его домиком. Массон сообщил мне, что
приезжает сюда на субботу и  воскресенье, проводит здесь и весь свой отпуск.
"С женой, разумеется", -- добавил он. А жена его о чем-то говорила  с Мари и
смеялась. Впервые, пожалуй, я подумал, что мне надо жениться.
     Массон  позвал всех  купаться,  но его  жена  и Раймон не захотели.  Мы
спустились к морю  втроем, и Мари тотчас бросилась в воду. Массон и я решили
остыть  немножко.  Он говорил  не спеша,  и я заметил, что у  него  привычка
сопровождать всякое свое утверждение словами: "Скажу больше", даже когда это
ничего  не  прибавляло  к  смыслу  фразы.  О  Мари   он   мне  сказал:  "Она
сногсшибательна, скажу больше -- очаровательна".  Но вскоре я уже не обращал
внимания на его привычку -- таким блаженным ощущением наполняло меня солнце.
Песок  накалился  под ногами.  Мне хотелось  поскорее в  воду, однако  я еще
немного  помешкал,  а потом сказал Массону: "Поплывем". Я сразу нырнул. А он
вошел в воду тихонько и бросился только тогда, когда потерял дно под ногами.
Он  плавал брассом,  и довольно плохо, так что я  опередил его и погнался за
Мари. Вода оказалась прохладной, и это было приятно. Мы с Мари плыли рядом и
чувствовали, как согласованны наши движения, как хорошо нам обоим.
     Мы заплыли далеко и легли на спину; на лице, обращенном  к небу, быстро
высохли  под солнцем струйки воды, затекавшие  в  рот. Мы видели, что Массон
выбрался на берег и  растянулся  там, греясь  на  солнце. Издали  он казался
огромной  глыбой. Мари  захотела, чтобы мы  поплыли  вместе.  Я  пристроился
сзади, обхватил ее за талию, и она поплыла, выбрасывая руки, а я помогал ей,
работая ногами.  В то утро мы долго бороздили воду и слышали ее  плеск, пока
наконец я не  почувствовал усталость. Тогда я оставил Мари и поплыл к берегу
широкими взмахами,  дыша глубоко и ровно. Растянувшись ничком около Массона,
я уткнулся лицом в песок. Я сказал:  "Хорошо!", и Массон согласился со мной.
Немного погодя приплыла  Мари. Я обернулся  посмотреть,  как  она выходит на
берег. Мокрый купальник прилип к ее телу, она вся блестела от  соленой воды,
волосы были откинуты назад. Она вытянулась на  песке бок  о бок  со мной, и,
согревшись от тепла ее тела и от солнечного тепла, я задремал.
     Мари встряхнула меня за  плечо и  сообщила, что  Массон  пошел домой --
пора завтракать. Я тотчас  встал, так как очень хотел есть, но Мари сказала,
что я  с самого утра еще  ни разу  ее не поцеловал. Это было верно, да мне и
самому хотелось ее поцеловать.
     -- Пойдем в воду, -- сказала она.
     Мы  побежали и вытянулись на первых невысоких волнах. Сделали несколько
взмахов, и она прильнула ко мне. Я почувствовал, как ее ноги сплелись вокруг
моих йог, и меня охватило желание.
     Когда мы возвратились на берег,  Массон уже звал нас  с лестницы своего
домика. Я признался, как мне хочется есть,  и он  тотчас объявил жене, что я
ему нравлюсь.  Хлеб  был превосходный, мягкий, рыба  вкусная,  я с жадностью
проглотил свою порцию.  Потом подали  жареное  мясо  с  картофелем. Все  ели
молча.  Массон  пил  много  вина  и  непрестанно  подливал  мне. За  кофе  я
почувствовал,  что голова  у меня немного  тяжелая, да  еще  я  много курил.
Массон, Раймон и я стали строить планы, как мы все вместе проведем август на
этом берегу и будем в складчину вести хозяйство.
     Мари вдруг спросила:
     -- А вы знаете, который час? Только еще половина двенадцатого.
     Мы все удивились, но Массон сказал, что, конечно, мы позавтракали очень
рано,  однако это вполне естественно  -- завтракать надо  в такой час, когда
есть хочется. Не знаю почему, это рассуждение рассмешило Мари. Наверное, она
выпила лишнего. Массой спросил, не хочу ли я прогуляться с ним по берегу:
     -- После завтрака моя жена всегда ложится отдохнуть. А я нет, не люблю.
Мне  надо ходить. Я всегда ей говорю, что это лучше для здоровья. Но в конце
концов, как хочет -- ее дело.
     Мари заявила, что  останется  и  поможет  мадам  Массон  вымыть посуду.
Парижаночка  сказала,  что для этого  нужно  выставить мужчин за дверь. И мы
втроем ушли.
     Солнечные лучи падали на песок почти отвесно, а на море сверкали просто
нестерпимо. На пляже уже никого не было. Из дачек, wrn стояли на краю плато,
нависавшего  над  морем,  доносилось  звяканье тарелок,  ножей и  вилок.  От
раскаленных камней, усеявших землю,  тянуло жаром. Сначала  Раймон  и Массон
говорили  о  каких-то  неизвестных мне  делах и  людях.  Я  понял,  что  они
давнишние знакомые  и одно время даже жили вместе.  Мы дошли до самой воды и
двинулись  по  кромке  пляжа. Иной  раз подкатывала  низкая длинная  волна и
отливала  обратно, смочив нам парусиновые  полуботинки. Я ни о чем не думал,
шел в сонной одури от знойного солнца, палившего мою непокрытую голову.
     Вдруг Раймон  что-то сказал Массону, что  именно, я не  расслышал, но в
самом конце  пляжа,  очень  далеко от  нас,  я  заметил двух  арабов в синих
спецовках; они шли нам навстречу. Я посмотрел на Раймона, и он пробормотал:
     -- Это они.
     Мы  продолжали идти.  Массон удивился, как арабы могли выследить нас. Я
подумал, что они, вероятно,  видели, как мы садились в автобус, и доглядели,
что у Мари пляжная сумка, но я ничего не сказал.
     Арабы шли  не спеша  и все приближались  к нам. Мы не сбавили  шага, но
Раймон  сказал: "Может, начнется драка, тогда ты, Массон, возьми  второго. Я
беру на себя своего. А ты, Мерсо, врежь третьему, если появится". Я ответил:
"Ладно". Массон засунул руки в карманы. Раскаленный песок казался мне теперь
красным.  Мы шли  в ногу. Расстояние между нами  и арабами  все сокращалось;
когда оставалось  лишь несколько шагов,  они остановились.  Раймон  двинулся
прямо к своему арабу. Я не расслышал, что он сказал, но араб нагнулся, будто
хотел боднуть его головой. Тогда Раймон ударил его и кликнул Массона. Массон
всей  своей тушей навалился на  второго и два  раза его  ударил. Араб упал в
воду, лицом в песчаное дно, вокруг его головы поднимались и лопались пузыри.
Тем временем Раймон  тоже  ударил  своего противника, искровянил  ему  лицо.
Потом повернулся ко мне и сказал:  "Посмотри, как я его отделаю". Я крикнул:
"Берегись, у  него  нож!"  Однако араб уже вспорол Раймону  руку и  разрезал
губу.
     Массон прыгнул к своему. Но второй араб поднялся и встал позади того, у
которого был нож. Мы не  смели пошевелиться. Те двое медленно  отступали, не
сводя с нас взгляда и угрожая  ножом.  Когда  отошли подальше, повернулись и
убежали,  а мы остались  на солнцепеке. Раймон  крепко  стягивал  предплечье
платком, сквозь который капала кровь.
     Массон сказал, что надо тотчас разыскать доктора  -- он всегда проводит
воскресенье  на плато. Раймон  соглашался пойти.  Но как  только он  начинал
говорить, у него булькала во рту кровь, вытекавшая из раны. Поддерживая его,
мы  довольно быстро  добрались  до хижинки. Раймон  сказал,  что раны у него
неглубокие и он может дойти. Он  отправился с Массоном, а  я остался,  чтобы
объяснить женщинам, что случилось. Мадам Массон плакала, а Мари  слушала мой
рассказ вся бледная. Мне надоело объяснять, я  замолчал и стал курить, глядя
на море.
     Около половины  второго Раймон вернулся в сопровождении Массона. Рука у
него была перевязана, угол рта заклеен липким  пластырем. Доктор сказал ему,
что  это  пустяки,  но  у  Раймона  вид  был  угрюмый.  Массон  пытался  его
рассмешить. Но он все молчал, Потом сказал, что спустится к морю. Я спросил,
куда  он направляется,  мы  с Массовом пойдем вместе с ним. Он  разозлился и
выругал нас. Массон заявил, что не  надо ему перечить. Но я  всетаки пошел с
Раймоном.
     Мы  долго шли по пляжу.  Солнце  палило нещадно. Свет его  дробился  на
песке  и  на поверхности моря.  У меня было  такое boew`rkemhe,  что  Раймон
знает,  куда  он  идет,  но, может  быть,  я ошибался. Мы  пришли наконец  к
ручейку, протекавшему в песке за высокой скалой, в самом  конце пляжа. И там
мы увидели обоих наших арабов. Они  лежали в своих засаленных  спецовках. По
виду оба были  спокойны и почти что довольны. Наше появление их не испугало.
Тот, который ударил Раймона ножом, молча  смотрел на него. Второй  наигрывал
на  дудочке из  тростника и,  глядя на нас, непрестанно повторял  три  поты,
которые мог извлечь из своей флейты.
     Кругом  было  только солнце  и тишина, журчание ручейка и эти три ноты.
Раймон  полез в  карман за револьвером, но его  враг не  пошевелился, и  они
молча  смотрели друг на  друга. Я заметил, что у того, кто играл на дудочке,
пальцы на ногах широко расставлены. Раймон.  не  спуская глаз  с противника,
спросил меня:  "Ухлопать  его?" Я подумал,  что, если  я стану отговаривать,
Раймон еще больше взвинтит себя и наверняка выстрелит. И я только сказал:
     -- Он же еще ни слова не произнес. Нехорошо в таком случае стрелять.
     И опять были зной и тишина, журчала вода и флейта. Потом Раймон сказал:
     -- Ну, так я обложу его как следует и, когда он ответит, ухлопаю его.
     Я ответил:
     -- Ну, да. Но если он не выхватит ножа, тебе нельзя стрелять.
     Раймон  уже  начал  свирепеть. Дудочка все не  смолкала,  но оба  араба
следили за каждым движением Раймона.
     --  Нет,  -- сказал я  Раймону.  --  Схватитесь  с  ним  врукопашную, а
револьвер  отдай  мне.  Если второй  вмешается  пли  первый вытащит  нож,  я
выстрелю.
     Раймон отдал мне револьвер, стальной ствол блеснул на солнце. Но мы еще
не двигались, как будто мир  сомкнулся и  сковал нас. Мы с арабами  смотрели
друг на друга в упор. Все замерло -- и море, и песок, и солнце,  и флейта, и
ручей. В эту минуту я думал: придется или  не  придется  стрелять? Но  вдруг
арабы  стали пятиться,  пятиться и  юркнули  за  скалу. Тогда мы  с Раймоном
повернули обратно. Ему как  будто стало лучше,  и он  все говорил, что  пора
ехать домой.
     Я  проводил его до хижинка Массона, и, пока он поднимался по деревянной
лестнице, я стоял внизу под палящим солнцем; в голове у меня гудело от жары:
мне невмоготу было  подняться по лестнице и опять разговаривать с женщинами.
Но  солнце  так  пекло,  что  тяжело  было стоять  неподвижно  под  огненным
ослепительным  дождем,  падавшим  с неба.  Ждать тут пли пройтись, не все ли
равно? И вскоре я вернулся на пляж и пошел по его кромке. Кругом было все то
же  алое сверкание. На песок  набегали  мелкие  волны, как  будто  слышалось
быстрое приглушенное дыхание моря. Я медленно шел к скалам и чувствовал, что
лоб у меня вздувается от солнца. Зной  давил мне на голову, на плечи ц мешал
двигаться вперед. Каждый раз, как мое лицо обдавало жаром, я стискивал зубы,
сжимал кулаки в карманах брюк, весь вытягивался вперед, чтобы одолеть солнце
и пьяную одурь, которую оно  насылало на меня. Как саблей,  резали мне глаза
солнечные  блики, отражаясь от песка,  от выбеленной  морем  раковины или от
осколка стекла, и у меня от боли сжимались челюсти. Я шел долго.
     Вдалеке я  видел  темную глыбу  скалы, окруженную  радужными  отсветами
солнца и  водяной  пыли. Я подумал  о холодном ручье, протекавшем за скалой.
Мне захотелось  вновь услышать его журчание, убежать  от солнца,  от  всяких
усилии, от  женских  слез  и отдохнуть наконец  в тени.  Но когда я  подошел
ближе, то увидел, что враг Раймона вернулся.
     Он был  один. Он лежал на  спине, подложив руки под затылок -- cnknb` в
тени,  падавшей от утеса,  все  тело -- на солнце. Его  замасленная спецовка
дымилась  на такой жаре. Я немного  удивился:  мне  казалось,  что  вся  эта
история копчена, и пришел я сюда, совсем не думая о ней.
     Как только  араб увидел меня,  он приподнялся и сунул руку в карман. Я,
разумеется,  нащупал в  своей  куртке револьвер  Раймона.  Тогда араб  снова
откинулся  назад, но не вынул руки из кармана. Я был довольно далеко от него
-- метрах  в десяти.  Веки у  него были  опущены,  но  иногда я  замечал его
взгляд.  Однако  чаще  его лицо, вся его  фигура  расплывались  перед  моими
глазами в раскаленном воздухе. Шуршание  воли было еще ленивее, тише, чем  в
полдень.  Все так же палило солнце, и все так же сверкал песок. Вот  уже два
часа солнце не  двигалось, два часа  оно  стояло на якоре в океане  кипящего
металла. На горизонте прошел маленький пароход, я увидел это черное пятнышко
только краем глаза, потому что не переставал следить за арабом.
     Я думал, что, стоит мне только повернуться, уйти, все будет кончено. Но
ведь позади был огненный пляж, дрожащий от зноя  воздух. Я сделал  несколько
шагов к  ручью. Араб не пошевелился. Всетаки он был еще далеко от меня. Быть
может,  оттого что на  лицо  его  падала тень, казалось, что он  смеется.  Я
подождал.  Солнце  жгло  мне  щеки,  я  чувствовал,  что  в  бровях  у  меня
скапливаются  капельки пота. Жара была такая же,  как в день похорон мамы, и
так же, как тогда, у меня болела голова, особенно лоб, вены на нем вздулись,
и в них  пульсировала  кровь. Я  больше  не мог выносить  нестерпимый зной и
шагнул вперед.  Я  знал, что это глупо, что я  не спрячусь от солнца, сделав
один  шаг. Но  я сделал шаг, только  один  шаг. И тогда араб, не поднимаясь,
вытащил нож и показал его мне.  Солнце сверкнуло на стали,  и меня как будто
ударили  в  лоб  длинным  острым клинком.  В  то  же  мгновение капли  пота,
скопившиеся  в  бровях, вдруг потекли на пеки,  и  глаза мне  закрыла теплая
плотная пелена, слепящая завеса  из  слез  и соли. Я  чувствовал только, как
бьют у  меня  во лбу цимбалы солнца, а где-то впереди нож бросает сверкающий
луч. Он сжигал мне ресницы, впивался в зрачки, и глазам было так больно. Все
вокруг  закачалось. Над морем  пронеслось тяжелое жгучее дыхание. Как  будто
разверзлось  небо  и  полил   огненный  дождь.  Я  весь  напрягся,  выхватил
револьвер,  ощутил выпуклость полированной  рукоятки.  Гашетка  подалась,  и
вдруг раздался  сухой и оглушительный звук выстрела. Я стряхнул капли пота и
сверкание солнца.  Сразу  разрушилось  равновесие  дня,  необычайная  тишина
песчаного берега, где только  что мне было так хорошо. Тогда я выстрелил еще
четыре  раза в неподвижное тело,  в которое  пули вонзались незаметно. Я как
будто постучался в дверь несчастья четырьмя короткими ударами.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0998 сек.