Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Камю Альбер - Посторонний

Скачать Камю Альбер - Посторонний



     Именно в  такую минуту  я и отказался  принять священника. Я  лежал  на
койке и смотрел в оконце, угадывая  приближение летнего вечера по бледнеющей
синеве  неба.  Перед  этим мне удалось убедить  себя, что  мое ходатайство о
помиловании, несомненно, будет  отклонено, и я чувствовал, как ровно течет у
меня  по жилам  кровь. Зачем  мне  был священник? Впервые  за долгий  срок я
вспомнил  Мари.  Она  уже  давно  перестала  мне  писать.  В  тот  вечер  я,
поразмыслив, решил, что ей, вероятно, надоело считаться возлюбленной убийцы,
приговоренного к смертной казни.  Мне пришла также мысль,  что, быть  может,
она больна или  даже умерла. Это могло случиться. Но как мне знать  об этом?
Ведь теперь, когда физически мы  были разъединены, ничто нас  не связывало и
не влекло  друг  к  другу. Воспоминания  о  Мари стали для меня безразличны.
Мертвая -- она  не  интересовала меня. Я находил это нормальным, так же  как
считал вполне понятным, что люди забудут меня после моей смерти. Зачем тогда
я буду им нужен? Не могу сказать, что такая мысль была горька для меня.
     И как раз в эту минуту вошел священник. Я вздрогнул, увидев его. Он это
заметил и  попросил  меня не пугаться.  Я  сказал, что  обычно он приходит в
другие часы.  Он ответил, что зашел просто r`j, по-дружески, и его посещение
нисколько не связано с моим ходатайством о помиловании: он ничего не знает о
судьбе прошения. Усевшись на мою койку, он предложил мне сесть возле него. Я
отказался.  Однако мне понравился его кроткий  вид. Довольно долго  он сидел
молча  и, опершись локтями о колени, понурившись, смотрел на свои руки. Руки
у  него  были  топкие  и  мускулистые,  напоминавшие  проворных зверьков. Он
медленно потирал их.
     Потом замер, все  так  же понурив голову, и  долго сидел неподвижно. На
минуту я даже забыл о нем.
     Но вдруг он вскинул голову и посмотрел мне в лицо.
     -- Почему вы отказываетесь принимать  меня, когда я прихожу? -- спросил
он.
     На  это  я ответил, что не верю в  бога. Он осведомился, убежден ли я в
своем неверии. И я сказал, что мне нечего и спрашивать  себя об этом: вопрос
о  боге  не  имеет  для  меня  никакого  значения.  Он  откинулся  назад  и,
прислонившись к стене, положил руки на колени. С таким видом, как будто он и
не обращается ко мне, он заметил, что иногда люди  считают себя неверующими,
а в действительности это совсем не так. Я промолчал. Он посмотрел на  меня и
спросил:
     -- Что вы об этом думаете?
     Я ответил, что  это  вполне  возможно. Во ВСЯКОМ случае,  со мной  дело
обстоит следующим образом: я, может быть, не всегда уверен в том, что именно
меня интересует,  но совершенно уверен в  том,  что не представляет для меня
никакого  интереса. И как раз  то,  о  чем  он  говорит,  меня совершенно не
интересует.
     Он отвел глаза в сторону и, не меняя позы,  спросил, не говорю ли я так
от безмерного отчаяния. На это последовал ответ, что я не впал в отчаяние --
мне только страшно, но ведь это вполне естественно.
     -- Господь поможет вам, -- отозвался  он. -- Мне известно, что все, кто
были в таком же положении, как вы, обращались к богу.
     Я признал, что это их право.  А кроме того, у них, значит, было на  это
время. Но я  вовсе не ищу ничьей помощи, да у меня п времени недостанет -- я
просто не успел бы заинтересоваться  тем вопросом, который  меня  никогда не
интересовал.
     Он раздраженно махнул рукой, но сейчас же выпрямился и поправил складки
своей сутаны. Закончив прихорашиваться, он обратился ко мне, назвав меня при
этом "брат мой", и сказал, что  если он говорит со мной о боге,  то вовсе не
потому,  что я  приговорен  к смерти;  по  его мнению,  мы все приговорены к
смерти. Но я прервал  его, сказав, что  это совсем не одно и  то же и, уж во
всяком случае, всеобщая обреченность не может служить для меня утешением.
     -- Конечно, -- согласился он. -- Но если ВЫ и не умрете сегодня, то все
равно  умрете, только  позднее.  И  тогда  возникнет тот же вопрос.  Как  вы
подойдете к столь ужасному испытанию?
     Я ответил, что подойду совершенно так же, как сейчас. Он встал при этих
моих словах и  посмотрел мне в глаза.  Такую игру я  хорошо знал. Я  нередко
забавлялся  ею  с Эмманюэлем  или  Селестом, и  обычно  они  первые отводили
взгляд.  Священник, как  видно, тоже  был  натренирован в  этой игре: он, не
моргая, смотрел на меня. И голос у него не задрожал, когда он сказал мне:
     -- Неужели у вас  нет никакой надежды? Неужели вы думаете,  что  умрете
весь?
     -- Да, -- ответил я.
     Тогда он опустил голову и снова сел. Он  сказал, что ему жаль  меня. Он
считает, что такая мысль нестерпима для человека. Но я чувствовал только то,
что он начинает мне надоедать. Я в свою nweped| отвернулся от него, отошел к
окошку  и  встал  под  ним,   прислонившись  плечом  к  стене.  Не  очень-то
прислушиваясь  к  его  словам,  я  все-таки  заметил, что он опять  принялся
вопрошать меня. Он говорил тревожно, настойчиво. Я понял, что он взволнован,
и стал тогда слушать более внимательно.
     Он   выразил   уверенность,  что   мое  прошение  о  помиловании  будет
удовлетворено,  но  ведь  я несу  бремя  великого  греха,  и мне  необходимо
сбросить эту ношу. По его мнению,  суд человеческий -- ничто, а суд божий --
все. Я заметил, что именно суд человеческий вынес мне смертный  приговор. Но
священник ответил, что сей суд не смыл греха с моей совести. Я сказал, что о
грехах на суде речи не было. Мне  только объявили, что я  преступник. И, как
преступник, я расплачиваюсь за свое преступление, а больше от меня требовать
нечего. Он  снова встал, и я  тогда подумал:  хочет подвигаться,  но в такой
тесноте выбора нет -- или сиди, или стой.
     Я  стоял, уставившись  в пол. Духовник  сделал  шаг,  как  будто  хотел
подойти  ко  мне, и  остановился  в  нерешительности. Он  смотрел  на  небо,
видневшееся за решеткой окна.
     --  Вы ошибаетесь,  сын мой, -- сказал  он, -- от вас можно потребовать
больше. Может быть, с вас и потребуют.
     -- А что именно?
     -- Могут потребовать, чтобы вы увидели.
     -- Что я должен увидеть?
     Он посмотрел вокруг и ответил с глубокой и такой неожиданной усталостью
в голосе:
     -- Я знаю, эти камни источают скорбь. Я никогда не мог смотреть  на них
без мучительной тоски. Но я знаю, сердцем знаю, что даже самые жалкие из вас
видели, как  во  мраке  темницы вставал перед  ними лик божий. Вот  с вас  и
требует господь, чтобы вы увидели его.
     Я  немного взволновался. Сказал,  что  уже много месяцев смотрю  на эти
стены. Нет ничего  и  никого  на свете более знакомого для меня. Может быть,
когда-то,  уже давно,  я искал тут чей-то лик.  Но он снял как солнце, горел
пламенем желания:  это было  лицо Мари.  Напрасно  я  искал его.  Теперь все
кончено. И во всяком случае, я не видел  ничего, что возникало бы из скорби,
источаемой этими камнями.
     Священник посмотрел на меня с какой-то печалью. Я прислонился  спиной к
стене,  и свет падал мне  на  лоб. Священник что-то сказал,  я не  расслышал
слов, а потом он очень быстро спросил, можно ли ему обнять меня.
     -- Нет! -- ответил я.
     Он повернулся и, подойдя к стене, медленно провел по ней ладонью.
     -- Неужели вы так любите эту землю? -- сказал он вполголоса.
     Я ничего не ответил.
     Довольно  долго  он  стоял  лицом  к  стене. Его  присутствие было  мне
тягостно, раздражало  меня. Я хотел было сказать ему, чтобы он ушел, оставил
меня в покое, но вдруг он повернулся ко мне и как-то исступленно воскликнул:
     -- Нет, я не  могу этому поверить!  Я убежден, что вам случалось желать
вечной жизни.
     Я  ответил,  что, разумеется, случалось, но в таком  желании столько же
смысла,  сколько  в желании вдруг разбогатеть, или плавать очень быстро, или
стать  красавцем. Все это  мечтания одного  порядка. Но  священник остановил
меня: ему вздумалось узнать, какой я представляю себе загробную жизнь. Тогда
я крикнул ему:
     -- Такой, чтобы в ней я мог вспоминать земную жизнь!
     И тотчас я сказал, что с меня хватит этих разговоров. Он еще хотел было
потолковать  о боге, но  я  подошел  к  нему  и в  последний  p`g  попытался
объяснить, что у меня осталось очень мало времени и  я не желаю тратить  его
на  бога. Он  попробовал  переменить  тему  разговора --  спросил, почему  я
называю его "господин кюре",  а не "отец мой".  У меня не выдержали нервы, я
ответил, что он не мой отец, он в другом лагере.
     -- Нет, сын мой, -- сказал он, положив  мне руку на плечо. -- Я с вами,
с  вами.  Но  вы  не  видите этого,  потому что у вас  слепое сердце. Я буду
молиться за вас.
     И тогда, не  знаю  почему, у меня что-то оборвалось внутри. Я заорал во
все  горло,  стал оскорблять его,  я  требовал,  чтобы  он  не смел за  меня
молиться. Я схватил  его за ворот. В порывах негодования и злобной радости я
изливал на  него то, что  всколыхнулось на  дне  души моей. Как он уверен  в
своих небесах! Скажите на милость! А ведь  все небесные блаженства  не стоят
одногоединственного волоска  женщины.  Он даже не  может считать себя живым,
потому что он живой мертвец.  У меня вот как будто  нет ничего за  душой. Но
я-то хоть уверен в себе, во всем уверен, куда больше, чем он, -- уверен, что
я еще  живу  и  что скоро придет ко мне смерть. Да,  вот только  в этом я  и
уверен. Но  по  крайней мере  я знаю, что это реальная истина,  и не бегу от
нее. Я был прав, и  сейчас  я прав и всегда был прав. Я жил так, а не иначе,
хотя и мог  бы  жить иначе. Одного я не делал, а другое делал. И раз я делал
это другое, то  не мог делать первое. Ну  что  из  этого?  Я  словно  жил  в
ожидании той минуты бледного  рассвета, когда окажется, что  я прав.  Ничто,
ничто не имело значения, и я  хорошо знал почему. И он, этот священник, тоже
знал почему.  Из бездны  моего будущего  в течение всей  моей нелепой  жизни
подымалось  ко  мне  сквозь еще не наставшие  годы  дыхание  мрака,  оно все
уравнивало на своем пути, все доступное мне в моей жизни, такой ненастоящей,
такой призрачной  жизни. Что мне смерть "наших ближних", материнская любовь,
что  мне  бог, тот или иной образ жизни, который  выбирают  для  себя  люди,
судьбы, избранные ими, раз одна-единственная судьба должна была избрать меня
самого, а  вместе  со  мною и  миллиарды других  избранников, даже тех,  кто
именует  себя, как господин кюре, моими братьями. Понимает он это? Понимает?
Все кругом -- избранники. Все,  все  -- избранники, но им  тоже когда-нибудь
вынесут приговор. И господину духовнику тоже  вынесут приговор. Будут судить
его за убийство, но пошлют на смертную  казнь только за то, что он не плакал
на  похоронах матери. Что тут удивительного?  Собака старика Саламано дорога
ему была не  меньше  жены. Маленькая  женщина-автомат  была  так же во  всем
виновата, как парижанка, на  которой женился Массон,  или  как Мари, которой
хотелось,  чтобы  я  на  ней  женился.  Разве  важно, что Раймон  стал  моим
приятелем так же, как Селест, хотя Селест во сто раз лучше его? Разве важно,
что Мари целуется сейчас с каким-нибудь новым Мерсо? Да понимает ли господин
кюре,  этот  благочестивый  смертник, что  из  бездны  моего  будущего...  Я
задыхался,  выкрикивая все это. Но  священника  уже вырвали из  моих  рук, и
сторожа грозили  мне. Он утихомирил  их  и с минуту  молча смотрел  на меня.
Глаза у него были полны слез. Он отвернулся и вышел.
     И тогда я  сразу успокоился. Я изнемогал  и без сил бросился на  койку.
Должно быть,  я заснул,  потому  что  увидел над собою звезды, когда  открыл
глаза. До меня доносились такие мирные, деревенские звуки. Виски мои овевала
ночная прохлада, напоенная запахами земли и моря. Чудный покой тихой  летней
ночи хлынул  в мою грудь, как волна прилива. И в эту минуту где-то далеко во
мраке  завыли  пароходные гудки. Они  возвещали,  что  корабли  отплывают  в
далекий мир, который был мне теперь (и уже навсегда) безразличен. Впервые за
долгий срок я подумал  о маме. Мне  казалось, что  я понимаю,  почему  она в
конце жизни завела себе  "жениха", почему она  играла в возобновление жизни.
Ведь  там, вокруг  богадельни,  где угасали  человеческие жизни, вечера тоже
были подобны грустной передышке. На пороге смерти мама, вероятно, испытывала
чувство освобождения и готовности все пережить заново. Никто, никто не  имел
права плакать над  ней. И как  она, я тоже чувствую  готовность все пережить
заново. Как  будто недавнее мое  бурное негодование очистило меня  от всякой
злобы,  изгнало  надежду  и, взирая на это  ночное небо, усеянное  знаками и
звездами, я  в первый  раз открыл  свою душу  ласковому равнодушию  мира.  Я
постиг, как он подобен мне, братски подобен, понял, что я был счастлив и все
еще  могу назвать  себя счастливым. Для полного завершения моей  судьбы, для
того, чтобы я почувствовал себя менее одиноким, мне остается пожелать только
одного:  пусть в  день  моей  казни  соберется  много зрителей  и пусть  они
встретят меня криками ненависти.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.099 сек.