Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Неверов - Ташкент - город хлебный

Скачать Александр Неверов - Ташкент - город хлебный



24.

   Ночью пришлось слезать.
   На станции горели фонари бледным светом.
   В темноте копошились люди.
   Двигались огромными толпами,  толкая друг  друга,  тонули в
криках, в тонких голосах плачущих ребятишек.
   Лежали  стадами,   плакали,   молились,  ругались  голодные
мужики.
   Точно совы безглазые тыкались бабы:
   с закутанными головами,
   с растрепанными головами.
   Тащили ребят, на руках,
   тащили ребят привязанных к спине,
   тащили ребят, уцепившихся за подол.
   Словно  овцы  изморенные, падали бабы около колес вагонных,
кидали ребятишек на тонкие застывшие рельсы.
   Щенками брошенными валялись ребята:
   и голые,
   и завернутые в тряпки,
   и охрипшие, тихо пикающие,
   и громкоголосые, отгоняющие смерть неистовым криком.
   Еще  одним  горем  прибавилось  в  гуще  голодных  и  злых,
переполнивших маленькую  киргизскую станцию.  Еще  одна  капля
человеческого страданья влилась,  никому не  нужная,  никем не
замеченная.
   Вытряхнул кондуктор Мишку, весело сказал:
   - Довез тебя до этого места,  говори -  слава богу.  Теперь
иди, отца ищи.
   Далеко Мишкин отец.
   Далеко Мишкина мать.
   Походил он в чужом голодном стаде,  согнанном из разных сел
и  деревень,  тяжко вздохнул.  Начал вагон искать,  в  который
посадил его товарищ Дунаев, а ночью все вагоны одинаковые, все
вагоны заперты, словно амбары, насыпанные пшеницей. Заперлось,
загородилось горе вшивое, никого не пускает.
   Поторкался Мишка в  один вагон,  кто-то крикнул в маленькую
щелочку:
   - Чего тебе надо?
   - Наши едут здесь.
   - Шагай дальше! Ваши уехали, остались только наши...
   Поторкался в другой вагон - не ответили.
   Из третьего закричали:
   - Чего людей беспокоишь?
   - Не пускай всякий сброд!
   Обошел  Мишка  два раза длинный растянутый поезд, поежился,
поморгал глазами, сел.
   - Черти безжалостные! С'ем я, что ли, ваши вагоны?
   Пошел.
   А итти некуда.
   Стоят вагоны темные в три ряда.  И ночь будешь ходить -  не
отворятся,  и день будешь ходить - не отворятся, Везде ползают
люди:
   под вагонами,
   за вагонами,
   на станции,
   за станцией.
   А прижаться, а горе свое рассказать некому.
   Лезет горе Мишкино из  глаз опечаленных,  но  плакать Мишке
нельзя:  это он хорошо знает. Никто не услышит голос жалобный,
никто не поднимет слезу упавшую.
   Надо терпеть.
   И отец покойный всегда говорил:
   Слезами беде не поможешь.
   Все  равно  Мишка  должен  доехать, если поехал. Теперь уж,
наверно,  немного  осталось, а назад не вернешься... Попадется
на  дороге  город большой, можно будет ножик с ремнем продать.
Начал  Мишка  высчитывать,  который день, как он из дому ушел,
перепутал:  если нынче среда, то десять дней, а если пятница -
двенадцать дней.
   За  станцией  в  ящике  навозном рылся  мальчишка,  залезая
головой по самые плечи. Остановился Мишка около него, поглядел
с любопытством.
   - Ты чего тут делаешь?
   Не ответил мальчишка.
   Взглянул равнодушно,  опять залез по  самые плечи.  Вытащил
мосол,  сунул за  пазуху.  Подошел и  Мишка к  ящику с  другой
стороны,  тоже стал торопливо рыться. Оба рылись молча, хватая
друг друга за руки.  Через минуту Мишка залез в ящик с ногами,
мальчишка в озлобленьи дернул его за рукав.
   - Я тебя звал сюда?
   - Сам пришел!
   Мишка  в  ящике  казался  маленьким  - торчала одна голова.
Хотел  мальчишка  или  ударить  его  по  высунутой голове, или
картуз  закинуть  в  сторону.  В  это время пробежала собака с
огромной горбушкой в зубах. Увидал мальчишка в собачьих зубах,
стремительно  бросился за собакой, размахивая руками. Выскочил
и Мишка из ящика.
   - Кидай кирпичем!
   Кирпича под руками не было.
   Схватил Мишка обрубок рельсы, но поднять не мог.
   Бежали двое голодных с двух сторон,  а собака,  подбрасывая
задом,  убегала за станцию в поле. Легко перескочила канаву за
станционными огородами, остановилась на бугорке, держа в зубах
украденную горбушку.
   Остановились и ребята.
   С темных сырых огородов бежали еще собаки.
   - Укусят! - сказал Мишка.
   Мальчишка мрачно ответил:
   - На одну бы я пошел с хорошей палкой.
   - Тебя как зовут?
   - Трофим.
   - Айда назад.
   - Погоди, сейчас они драться будут.
   - Зачем?
   Трофим не ответил.
   Стоял  он  в  одной рубашке с разорванной грудью, босиком и
без  шапки.  На плечах, вместо пиджака, висел обрывок рогожки,
стянутый  веревочкой  под горлом, и маленький, неразговорчивый
Трофим  в таком наряде похож был на маленького смешного попа в
коротенькой ризе.
   Собаки обнюхались молча.
   Потом зарычали,  оскалились,  налетели на  ту,  что держала
горбушку в зубах,  свились клубком, кувыркнулись, выпрямились,
снова наскочили.
   Долго  смотрел Трофим на  них  молча,  немигающими глазами,
потом сказал глухим, загробным голосом:
   - Хорошо с собачьими зубами быть.
   Мишка  на  минуточку оробел,  разглядывая Трофима.  Кто  он
такой, в коротенькой поповской ризе?
   Схватит Мишку по-собачьи за самое горло,  повалит вот тут и
отнимет пиджак с  картузом.  Теперь богатых везде  убивают,  а
Мишка богаче Трофима.
   От  страха  Мишкиного Трофим еще  больше вырос,  освещенный
месяцем  на  пустынном  мертвом  поле,  наполненном голодными,
грызущимися собаками.  Было  собак  не  более  пяти,  а  Мишке
казалось -  тысячи их с оскаленными ртами,  и когда перегрызут
друг друга, станут они людей на станции грызть...
   Трофим неожиданно сказал:
   - Ты боишься собак?
   - А ты?
   - Я ничего не боюсь.
   - Который тебе год?
   - Четырнадцатый.
   Поглядел Мишка на Трофима с  боку и тоже сказал,  как будто
ничего не боится:
   - Ровесники мы с тобой: мне тоже четырнадцатый пошел.
   - Врешь!
   Чтобы  сделать себя  большим,  Мишка чуть-чуть  поднялся на
носках.
   - Скоро пятнадцатый пойдет.  Я  только ростом маленький,  а
годами старый. Два пуда поднимаю.
   - Чего?
   - Чего хочешь: гирю или мешок.
   На станцию вернулись "дружными".
   Узнал  Мишка,  что  Трофим  из  Казанской  губернии,  был в
четырех  городах,  ушел  из  дому  шестой месяц, пробирается в
Ташкент.  Если  доедет  туда, назад не вернется. Очень плохо у
них  в  Казанской  губернии,  жрать  нечего,  поэтому и отец у
Трофима  помер  раньше  времени - тридцати восьми лет от роду.
Два раза на войне был - не умер, а с голоду повалился.
   Мишка сказал:
   - Теперь всем мужикам плохо.  С нашего брата берут,  нашему
брату не дают...
   - В партию надо переходить! - вздохнул Трофим.
   - В какую?
   - К большевикам.
   - Разве примут?
   - Кого примут, кого нет.
   - Большевиков не хвалят, - сказал Мишка.
   - Всякие есть большевики! - опять вздохнул Трофим.
   На станции горел один фонарь.
   Было поздно.
   В голове у Мишки грудились невеселые мысли.
   В вагонах,
   под вагонами,
   за вагонами
люди  не  ворочались,  не  кричали,  будто нарочно притаились,
крепко стиснули зубы, зажали голодные рты.
   В  темной  пугающей  тишине,  прорезанной одиноким фонарем,
заунывно и горестно плакала баба с ребенком в два голоса. Один
голос  глухой,  из  наболевшего  нутра,  другой  -  отчаянными
выкриками.  То  хлестнет,  взовьется,  то пиликает чуть слышно
дребезжащей струной.
   И сплетаются,
   рвутся,
   хрипят,
   обгоняют друг друга два голоса,
   как два ручья.
   И  течет  по  двум ручьям горе горькое, брошенное в широкую
киргизскую степь, на маленькую станцию. Ни вперед, ни назад не
продвинешь его.
   Трофим сказал Мишке, показывая на бабу:
   - Заехала из чужой стороны, выехать не может.
   - Разве ты знаешь ее?
   - Я  всех знаю,  четыре дня хожу по этой станции.  С  мужем
ехала она, а муж у нее умер. Вон там и зарыли его...
   В голову Мишки лезли невеселые мысли.
   Сидели они  с  Трофимом рядом  в  тесном вокзальном проходе
около самых дверей,  рассказывали про  свои  деревни,  которые
теперь неизвестно в какой стороне остались.  Мишка рассказывал
вяло,  слушал неохотно.  Надоело думать ему об этом, надоело и
повторять каждый день. Перед глазами зажмуренными -
   лентой развернутой -
   проходил Ташкент, город невиданный:
   сытый,
   хлебный,
   улыбающийся.
   Глядят оттуда буграми высокими:
   черные куски,
   белые куски,
   пшеница багорная,
   пшеница поливная.
   А зерно не как у нас - крупное...
   Перебивая Мишкины мысли,  Трофим громко шепнул незасыпающим
голосом:
   - Ты сколько фунтов с'ешь?
   - Где?
   - В Ташкент когда приедем.
   Подумал Мишка, поднимая отяжелевшие веки, тихо сказал:
   - Много!
   Долго плакала баба с ребенком.
   Кашляли мужики в темноте.
   Лаяли собаки за станцией.
   Трофим с Мишкой подбадривали друг друга хорошими надеждами.
Ехать уговорились вместе. Прислушиваясь к собачьему лаю, видел
Мишка  огромную степь без  людей и  жилья,  а  по  этой  степи
тысячами  бегут  голодные собаки  с  оскаленными ртами,  гонят
большую лохматую собаку с  горбушкой в зубах,  вьются огромным
клубком.  Летит  собачья шерсть  под  застывшим месяцем степью
пустынной.  Горят  собачьи глаза,  щелкают зубы...  Перегрызли
собаки  друг  друга,  откуда-то  новые  явились,  ринулись  на
станцию диким  стадом,  махнули через Мишкину голову,  подмяли
под  себя.   Приподняли,   бросили,  ухватились  за  пиджак  с
картузом.  Вырвался Мишка  в  ужасе  смертельном открыл  глаза
заснувшие,  не  поймет ничего.  Крик,  шум,  ругань,  визг,  а
Трофима рядом нет.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0598 сек.