Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Неверов - Ташкент - город хлебный

Скачать Александр Неверов - Ташкент - город хлебный



26.

   Утром   продавали  Мишкин  пиджак  на   большой  киргизской
станции.
   Трофим сказал последний раз тоном опытного человека:
   - Четыре тысячи проси.
   - Дадут?
   - Не  дадут -  убавить можно.  Первым покупать буду  я.  Ты
хвали хорошенько свой товар и меня нарочно ругай, если я стану
дешево давать. Понял? Заходи в народ.
   Вошел  Мишка  в  пеструю  базарную  гущу,   держа  на  руке
отцовский пиджак, с боку к нему придвинулся Трофим:
   - Громче кричи!
   Мишка взмахнулся пиджаком.
   - Эй, купи, продаю!
   Дал  Трофим отойти ему немного,  опять придвинулся,  громко
спросил:
   - Стой! Сколько просишь?
   - Ты не купишь! - обернулся Мишка.
   - А ты откуда знаешь?
   - Денег у тебя нет.
   - А ты мои деньги считал?
   - Чай, так видать...
   Трофим рассердился.
   - Э, шантрапистый осколок! Говори окончательно - сколько?
   - Четыре тысячи.
   - Уступка будет?
   - Набалвашь тебя, чай, он не больно старый...
   Стояли Мишка с Трофимом в пестрой базарной гуще друг против
друга,  громко  спорили, чтобы обратить внимание на пиджак, но
никто,  ни  один  человек  не  хотел  остановиться  около них.
Поглядят издали - отвернутся.
   Трофим сказал, повертывая головой:
   - Хитрые, черти, не обманешь!
   Уже  падало  веселое  настроение,  пиджак  казался  плохим,
ненадежным,  и  в минуту отчаяния думалось: никогда не продашь
его  ни  за  тыщу,  ни за полтыщу. В это время подошел молодой
киргизенок,  чуть-чуть  повыше  Трофима,  уставился  на  ребят
черными блестящими глазами.
   Мишка взмахнул пиджаком:
   - Купи!
   Подвернулся  киргиз  с  узенькой  бородкой,  выпятил  губы,
разглядывая пиджак с нутра и снаружи, по-русски спросил:
   - Сколь?
   - Дешево отдаю, за четыре тыщи.
   - Тыща!
   Трофим из-за спины у киргиза крикнул:
   - А кто здесь хозяин этому пиджаку?
   - Я! - повернулся Мишка.
   - Сколько просишь за него?
   - Четыре тыщи.
   - Продать хочешь  или  болтаться пришел?  -  строго  сказал
Трофим.
   - А тебе чего надо тут? - также строго ответил Мишка.
   - Если  хочешь продать,  бери три  тысячи с  меня и  больше
никаких. Хочешь?
   Посмотрел   киргиз   на    нового   покупателя,    сплюнул,
разгорячился,   начал   подкладку  пальцем   ковырять.   Мишка
по-купечески говорил:
   - Не  ковыряй,  товарищ,  матерья хорошая,  два года будешь
носить.
   Подступили еще киргизы, загалдели, зацикали:
   - Две тыща!
   - Нельзя, товарищи, дешевле не отдам.
   - Три тыщи! Ну!
   Трофим осторожно шепнул:
   - Убавь одну!
   Хлопнул  Мишка  киргиза по  руке,  как  большой,  настоящий
мужик, громко сказал:
   - Прощай, пиджачек! Матерья больно хорошая.
   С хлебом стало не страшно.
   Нес его Мишка около сердца, крепко прижимая. Глаза блестели
радостью,  губы  от нетерпенья подергивались. Хотелось тут же,
возле  торговок,  прямо  на  базаре, вцепиться голодным ртом в
большой  каравай,  глотать  непрожеванными кусками, но есть на
базаре   было  неудобно:  рядом  кружились  голодные  беженцы,
смотрели  на  хлеб  голодными,  провалившимися  глазами, могли
отнять,  и  Мишка  с Трофимом, самые богатые люди теперь, ушли
обедать за станцию, в степь.
   Хорошо светило солнце с высокого неба.
   Вокруг белели киргизские юрты.
   Беззлобно лаяли собаки.
   А главное - хлеб.
   Мягкий,  еще теплый каравай лежал на коленях у Мишки,  и от
этого степь широкая,  и  небо над степью,  и  дымок,  и  белые
киргизские    юрты    тоже    казались    мягкими,    теплыми,
успокаивающими.
   - Ну,  давай!  -  решительно сказал Мишка,  запуская острый
ножик в хлебный мякиш. - Держи за мое здоровье!
   Сам   он   радостно  перекрестился,   принимаясь  за   еду,
удивленный взглянул на товарища.
   - Ты что не молишься?
   - Бросил.
   - Зачем?
   - Так,  не хочется...  Дай мне еще кусочек!  Много,  убавь.
Сразу не будем есть, оставим вперед.
   Ели долго и  все по маленькому кусочку.  В  животах у обоих
становилось тяжело  после  голодухи,  тело  наливалось покоем,
сладкой, сытой ленью. Хотелось уснуть под солнышком, забыться,
ни о  чЈм не думать.  Мишка протягивал ноги в  широких лаптях,
подолгу лежал с раскинутыми руками. Потом опять садился, сонно
глядя  на  убывающий каравай,  резал  от  него  по  маленькому
кусочку.
   Трофим успокаивал:
   - Пиджак  не  жалей!  Только  бы  живым  остаться  -  лучше
будет...
   На  станции,  после  обеда,  долго  пили  холодную  воду  у
водокачки,  широко подставляя под  кран сытые отдохнувшие рты,
начали умываться.
   - Надо   прифорснуться   маленько!    -   говорил   Трофим,
разглядывая грязное брюхо. - Давай руки песком тереть!
   - Голова больно чешется,  - поежился Мишка. - И вот тут все
время ползает.
   - Вошки?
   - Угу!
   - Ты не дразни их, они хуже будут кусаться...
   Поиграли,  побрызгались холодной водой, стало совсем легко.
Наигравшись, Мишка лукаво прищурился:
   - Ну, теперь ты сам хлопочи!
   - О чем?
   - Как на поезд нам попасть.
   - А ты чего будешь делать?
   - Я тебя хлебом кормил...

27.

   Станция не сажала.
   По  вагонам,  по  вагонным крышам ходили солдаты с ружьями,
сбрасывали мешки, гнали мужиков с бабами, требовали документы.
Мужики бегали за солдатами, покорно трясли головами без шапок.
Охваченные  тупым  отчаянием, снова лезли на буфера, с буферов
на   крыши,  опять  сбрасывались  вниз  и  опять  по-бычьи,  с
молчаливым  упрямством  заходили  с  хвоста, с головы поездных
вагонов. Мишку с Трофимом сгоняли четыре раза.
   Четыре   раза   солдаты   замахивались  прикладами,  грозно
кричали:
   - Марш отсюда!
   В  тупике,  около  разоренного вагона, сидели трое мужиков,
две  бабы,  девченка,  старик  и  угрюмый  солдат с деревянной
ногой.   Глядя  на  составленный  поезд,  думали  мужики,  что
удастся,  может  быть,  и  им  как-нибудь вскочить, уцепиться,
выехать из страшного места, но когда подали паровоз и вагоны с
голыми,  опорожненными  крышами  медленно  пошли  мимо  депо в
голубую степь, один из мужиков в отчаянии сказал:
   -  Смерть  теперь  нам!  Вперед  не  двинешься  и  назад не
вернешься. Куда итти?
   - Пойдем на раз'езд, - ответил другой. - Там сядем.
   - А посадят нас?
   - А на чорта мы будем спрашивать!
   - Не дойдем! - сказал солдат. - Силы не хватит...
   Неожиданно поднялся третий мужик...
   - Все равно сидеть нельзя!
   - Итти хочешь?
   - Пойду один.
   Старик,  прилепившийся  к  мужикам,  точно  курица  лапами,
разгребал   песок   дрожащими  пальцами,  осторожно  нащупывая
камешки,   клал   на   ладонь   их,  долго  обнюхивал  грязным
нечувствующим   носом.   Петра,  высокий,  сгорбленный  мужик,
поглядел на старика с удивлением, будто сейчас только заметил:
   - Ты, дедушка, чей?
   - Я, милок, и сам не знаю - чей, губерню свою потерял...
   - Едешь куда?
   -  Куда  мне  ехать?  Сижу вот на этом месте пятый денек, а
тронуться  не могу. С сыном ехали, ну, он помер у меня, хочу с
вами пристроиться.
   - Мы пешком пойдем, здесь не сажают.
   -  Ну,  так что же! Я ходьбы не боюсь, робятушки, только бы
здоровье  в  ногах  держалось  маленько. Я бывало по семьдесят
верст отбачивал без передышки.
   Бабы  с  девченкой тревожно  глянули  в  широкую,  пугающую
степь.  Итти им  страшно было и  от  своих отрываться страшно.
Стояли они покорные, вялые. перехлестнутые лямками от холщевых
сумок. Сидор, босой мужик, мягко почвокал губами:
   - Пойдем или нет?
   - Пойдем! - откликнулся Ермолай. - А ты, дедушка, как?
   - Пойду и я потихоньку. Куда же деваться?
   - Дойдешь?
   - Можа, дойду, бог даст...
   Сгрудились маленьким, покинутым стадом.
   Трофим решительно поглядел на Мишку...
   - Они итти хотят. Ты не боишься?
   - А ты?
   - Я пойду.
   - Я тоже пойду...
   - Дойдешь сорок верст?
   Мишка поправил живот.
   - Теперь я больше уйду...
   Высокий,   сгорбленный  Петра  в  распоротой  шапке  шагнул
передом,  на  минуточку  остановился.  Поглядел  в раздумье на
станционную   колокольню  с  желтым  загоревшимся  крестом  и,
размахивая  поднятой  палкой,  повел  остальных вдоль светлых,
играющих рельс в голубую зовущую степь с синими верхушками гор
-   под   тонкое  пение  телеграфных  проволок,  под  дряблый,
нерадующий звон вечерних колоколов.
   Мишка с Трофимом шли ягнятами позади.
   Они  не  спрашивали,  возьмут  ли  их  мужики, даже с собой
хорошенько не уговорились... Нужно было итти ближе к Ташкенту,
в  сытый,  хлебный край, скрывающийся за далекими курганами, а
станция  не  посадила,  сбросила с вагонной крыши, и пошли они
без  раздумья,  мелкими,  веселыми шагами, не чувствуя страха.
Все казалось им, что мужики обернутся и скажут:
   - Куда?
   И тогда они ответят мужикам:
   - В Ташкент!
   Мужики обертывались,  но  никто  не  спрашивал,  куда  идут
ребятишки,  никому не было дела до них.  Солдат, переваливаясь
на  один  бок,   широко  загребая  деревянной  ногой,   громко
рассказывал:
   - Вода,  понимаешь, в Ташкенте больно холодная, и видно все
в  ней,  будто в зеркало...  Ягода разная,  как бы не соврать,
растет целыми десятинами.  Идешь,  к примеру, день и все сады,
сады,  сады...  Избы у каждого без крыши, и канавки нарыты для
пропуска воды.
   - А хлеб почем?
   - Хлеб  дешевый.  Если поработать сартам недели две,  пудов
двадцать можно загнать на готовых харчах...
   Старик,  девченка,  бабы,  три мужика и  Мишка с  Трофимом,
ободренные веселым голосом хромого солдата, доверчиво смотрели
на  синие  верхушки  гор  и  шли  вперед  неровным  растянутым
треугольником  на  холодную,   прозрачную  воду,  на  дешевый,
волнующий хлеб с зелеными, бесконечными садами...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1101 сек.