Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Неверов - Ташкент - город хлебный

Скачать Александр Неверов - Ташкент - город хлебный



28.

   Широко легла далекая,  утонувшая в мареве,  степь с редкими
курганами.   Одиноко  кружат   степные  орлы   над   мертвыми,
побуревшими  солончаками,  опять  садятся  на  древние  могилы
степных  князей  и  сидят,   как  верные  часовые,  с  черными
неподвижными  головами.  Крупные  нетронутые  репейники  цепью
растянутой уходят  в  овражки,  выбегают  на  бугры,  тревожат
мертвым  своим  одиночеством,   вековым  ненарушенным  покоем.
Поднялось,  опять  опустилось солнце,  короче стали полуденные
тени.
   Солдат  с  деревянной  ногой  уже не рассказывал о холодной
прозрачной   воде,  а  красными  воспаленными  глазами  злобно
оглядывал мертвые степные просторы, безнадежно говорил:
   - Не дойдем мы до станции - силы не хватит!..
   Бабы,  девченка криво разевали сухие изморенные рты,  брали
друг друга за руки,  молча плакали от гнетущего страха. Только
Сидор,  босой мужик, и Ермолай с жесткими нечесанными волосами
шли  упорно,  выгнув черные,  обветренные шеи,  широко двигали
избитыми  ногами.  Петра,  шагавший впереди,  высоко  поднимал
дорожную  палку,  взглядывался  из-под  ладони  вдоль  светлых
убегающих рельс, успокаивающе говорил:
   - Вон там чернеет чего-то.
   А когда доходили до черного пятнышка, радующего глаз, опять
тоска сжимала сердце:  это было брошенное киргизами становище,
куски размытой глины -  тяжелый, грустный труд беглецов. Опять
Петра  вглядывался из-под  ладони,  опять  отыскивал пропавшую
станцию.
   Станция не показывалась.
   Только проволока телеграфная гудела,  да изредка попадались
опрокинутые вагоны, брошенные под откос, и сломанные колеса от
пушечных передков - последний след минувшей гражданской войны,
прошедшей степью от Туркестана до Самары.
   Мишке с Трофимом было легче других.
   Они  уже  поели,  напились, отдохнули и в карманах несли по
большому куску оставшегося хлеба. Иногда украдкой Мишка бросал
в рот маленькую крошку, шопотом говорил Трофиму:
   - Нам с тобой гожа, а?
   - Дойдем! - успокаивал Трофим. - Только бояться не надо...
   Старик шел левым боком вперед, с трудом волоча одервеневшие
ноги. Сделал он на бугорке последний выдох из пыльных ноздрей,
слабо  улыбнулся  добрыми,  лучистыми глазами,  покрестился на
степное плывущее марево.
   - Стойте, ребятушки, туго мне!..
   Поплыла,  закачалась степь  в  изумленных глазах,  поплыли,
закачались репейники,  завертелись столбы телеграфные,  звонче
запела в ушах телеграфная проволока.
   - Стойте, ребятушки, я не дойду!
   Растопырился старик, молча сел на сухую горячую землю.
   Солдат   присел   около   старика,  крепко  стиснул  руками
деревянную ногу.
   - Постойте, братцы, я тоже не дойду!
   Сели и Сидор с Ермолаем, Петра неожиданно бросил палку:
   - Ой, дорога, наша дороженька, далекая путь!..
   Он нашарил в кармане остаток табаку, закурил, нарочно начал
глотать едкий,  режущий дым,  чтобы успокоить пустые, голодные
кишки.  После трех затяжек у  него закружилась голова,  и  он,
раскинув руки,  опрокинулся на спину. Сидор с Ермолаем сидели,
уткнувшись подбородками в  поднятые колени,  бабы с  девченкой
лежали врастяжку. Старик свернулся комочком, положив кулак под
голову,  а солдат,  разглядывая деревянную ногу,  глухо сказал
равнодушным мертвым голосом:
   - Пропадем!
   Мишка  со  страхом смотрел на  мужиков,  упавших в  дороге,
вглядывался в  степь  без  жилья  и  людей  -  сердце  у  него
замирало. Хорошо, если станция близко, а если до нее еще сорок
верст?  Оторвал он маленькую крошку в  кармане,  бросил в рот,
чтобы хлебом успокоить налетевшую тревогу. Солдат посмотрел на
Мишкин карман голодными глазами.
   - Хлеб у тебя?
   Мишка взглянул на Трофима.
   Трофим лениво сказал, не теряя спокойствия:
   - Какой там хлеб - глину жует!
   Зашевелился старик, подняли головы Сидор с Ермолаем, а бабы
с  девченкой взглянули тоскующими глазами, и голодная поднятая
кучка   несколько   секунд  сидела  встревоженным  полукругом,
выставив уши. Или ветерок принес обрадовавшее слово, или земля
шепнула его измученному телу.
   - Где хлеб? - спросил Петра.
   Солдат показал на Мишку.
   - Вот у этого человека...
   Мишка  испуганно поднялся,  готовый  на  смертную битву  за
последнюю радость,  загорелся глазами, будто хорек, вытащенный
из норы. Неожиданно поднялся и Трофим, взял товарища за руку.
   - Айда, дорогу мы знаем!..
   Мишка с Трофимом попятились в сторону,  потом остановились,
не спуская с мужиков встревоженных глаз.  Мужики тоже смотрели
на них в глубоком раздумьи, точно готовились к нападенью.
   Позади показался дымок.
   На  закатном  солнце  обозначился остов  вытянутого поезда,
коротко блеснули рычаги паровоза.
   - Идет! - крикнул Петра. - Сюда идет!
   В  новой  тревоге  от  дальнего поезда мужики приготовились
встретить  его  на  небольшом  косогоре.  Решили  уцепиться за
подножки, повиснуть на задних буферах, - только бы не остаться
на ночь в страшной степной тишине.
   Солдат в тоске своей пощупал деревянную ногу.
   - Я не прыгну, товарищи!
   Баба обрадовалась, что солдат не прыгнет, робко сказала:
   - Не прыгайте, мужики, убиться можно.
   Ей не ответили.
   А  она,  пораженная мыслью  остаться в  степи,  в  отчаянии
просила бога, чтобы солдат не прыгнул и мужики остались бы вот
такой же артелкой.
   Поезд подходил все ближе из-за  крутого поворота.  Проворно
работал  паровоз  стальными локтями,  фукала  паровозная труба
черным разинутым ртом, нежно таял белый паровой дымок.
   Петра наклонился к старику.
   - Дедушка, машина идет! Ты встанешь?
   - Чай, встану как нибудь.
   Сидор громко сказал остальным:
   - Прыгайте на разное место! Кучей не стойте!
   Трофим наказывал Мишке:
   - Когда  будешь  хвататься,  становись головой к  паровозу,
чтобы воздухом не сшибло.
   - А ты вместе сядешь?
   - Где придется, я половчее тебя.
   Поезд  шел почтовый и чуть-чуть замедлил размашистый ход на
косогоре. Фыркнул паровоз - крутолобый чугунный мерин - глянул
на  собравшихся  светлыми  стеклами  передних фонарей. Зашипел
горячий  пар,  пущенный  машинистом,  откинул  в сторону баб с
девченкой,  уронил  старика  под  откос.  Мишка,  как  во сне,
услыхал голос Трофима:
   - Прыгай!
   И  опять,  как во сне,  увидел бегущую навстречу подножку у
зеленого  вагона,  протянул вперед  руки,  громко  без  памяти
закричал:
   - Дяденька!
   Впереди мелькнула Трофимова голова,  заболтались в  воздухе
Трофимовы ноги.  Когда Мишка почувствовал, что Трофим попал на
поезд,  скрытая мужицкая сила, глубоко запрятанная в маленьком
теле,  распрямилась огромной пружиной,  подбросила его вперед.
Проскочила еще одна и  еще одна подножка.  Из  окошек вагонных
высунулись  люди  и  все  глядели  на  бегущего  вдоль  поезда
мальчишку в широких лаптях,  что-то кричали ему,  а он, тяжело
раздувая горячими ноздрями, хотел было ухватиться за последнюю
подножку, но сила невидимая оторвала его от земли, опрокинула,
смяла, бросила в черную глубокую яму...

29.

   Медленно  тянутся  друг  за  другом  не  попавшие на поезд:
Ермолай,  Петра,  солдат  с  деревянной ногой, бабы, девченка.
Отстают,  перекликаются,  разорванные  темной, пугающей ночью,
упорно  шагают  вперед. Нащупывают травку, растирают на зубах.
Отдохнувши, опять ползут настойчиво, непреклонно. Опять солдат
рассказывает  о  холодной  прозрачной  воде и зеленых садах, а
старик,   убаюканный   пройденными   верстами,  покорно  лежит
сереньким  комышком  в  высокой  сухой  траве  под  откосом. В
последний  раз  окидывает  мыслями  потухающими  родные  поля,
чувствует запах родной земли и в порыве последней любви целует
степную  киргизскую  землю,  как  свою,  любимую - старческими
умирающими губами:
   - Уроди,   кормилица,  на  старых,  на  малых,  на  радость
крестиянскую!..
   Подошло,   опахнуло  мужицкое  и  страшное  горе  народное,
расцветает невиданной радостью:  со всех сторон, со всех дорог
идут -  ползут трудящиеся из больших и малых сел, из больших и
малых деревень. Каждый несет по зернышку, кладет свое зернышко
в  родную  голодную  землю.  Цветет  голодная земля  колосьями
хлебными,  радуется  измученная  радостью  измученных.  Широко
расходятся молодые весенние всходы, наряжается земля в зеленое
платье.  Улыбается старик зеленому полю  -  замирает улыбка на
вытянутых посиневших тубах.
   - Кормилица, уроди!
   Проходят поезда,  проходят пешеходы,  сброшенные с поездов,
никто не  видит радость человеческую на мертвых губах старика,
упавшего в дальнем пути.
   - Слава тебе, безымянная!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1136 сек.