Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Александр Неверов - Ташкент - город хлебный

Скачать Александр Неверов - Ташкент - город хлебный



30.

   Увидел  Мишка  небо  черное,  украшенное крупными звездами,
степь черную,  без  единого звука,  понял не  сразу.  Посидел,
будто после крепкого сна,  почесал ушибленную голову,  и вдруг
охвативший ужас сковал ему разум и сердце:  ушли, бросили его,
никому он больше не нужен, и никто не выведет его из страшного
места.
   Волосы у Мишки поднялись вместе с кожей,  мысли помутились,
глаза застыли.  Прямо на него двигалась огромная тень. Тряхнул
он  головой,  тень раскололась на две половинки,  и  у  каждой
половинки выросли руки,  ноги  и  большие киргизские головы  в
страшных качающихся шапках.  Шли  киргизы  в  страшных шапках,
подпрыгивали,  вытягивались,  шуршали  травой,  скалили  зубы,
махая руками.
   Дикий крик одиноко прорезал черную ночную тишину:
   - Мамынька!
   Бежал Мишка недолго.
   Сзади его хватили киргизские руки,  в  уши кричали страшные
киргизские голоса:
   - Смерть!
   Перед  глазами обезумевшими вырос  огромный репей  огромным
великаном -  бежать больше некуда.  Упал Мишка на колени перед
великаном и лежал в покорном молчаньи до самого утра.
   Это была не смерть.
   Смерть ходила по  вагонам,  по вагонным крышам,  по грязным
канавкам,  где  валялись голодные.  Смерть  настигла солдата с
девченкой,  ушедших вперед, разыскала их на маленькой станции,
куда  они  торопились,   а  у  Мишки  в  кармане  лежал  кусок
припрятанного хлеба и тысяча рублей,  оставшаяся от проданного
пиджака.
   Когда  обогрело  утреннее  солнце,   страх  ночной  прошел,
остались  только  стариковская слабость  да  сильная  головная
боль.  Глаза  смотрели безжизненно,  ни  о  чем  не  думалось.
Вспомнилась мать, но мысль о ней тут же потухла. Все проходило
в тяжелом неразгаданном сне. Тупо, равнодушно вытащил Мишка из
кармана хлеб,  тупо,  равнодушно с'ел  его.  Хотел было  лечь,
тихонько поплакать на  чужой,  нелюдимой земле,  а  тело опять
налилось крепостью, брови нахмурились, вспыхнула упрямая воля:
   - Пойду!
   Четко  обозначались  дальние горы, телеграфные столбы и две
дорожки   светлых,  играющих  рельс.  Посмотрел  Мишка  в  обе
стороны, сердце забило тревогу:
   - Куда итти?
   - Где Ташкент?
   Если в эту сторону - можа, не там...
   И если в эту сторону - можа, не там...
   Горят,  играют  рельсы  на  утреннем солнце,  идет  по  ним
тяжелый страх от  широкого безграничного простора,  от далеких
синих гор.
   А плакать нельзя.
   Кто  увидит  Мишкины  слезы,  если  нет  кругом  ни  одного
человека?
   Кто поможет Мишке, если стоять на одном месте целый день?
   Прошел он шагов двадцать в одну сторону - остановился.
   - Заплутаешься!
   Прошел   шагов   двадцать  в   другую  сторону,   -   опять
остановился.
   - Не выберешься.
   Мать,  наверное,  думает:  едет сынок или умер давно. Может
быть, и сама умерла, и Яшки с Федькой нет давно. Стоял Мишка в
глубоком   раздумьи,  плотно  сжав  побледневшие  губы,  сразу
припомнилась  вся  жизнь  и  первый день, когда из дому вышел.
Неужто   погибать   придется?  Глянул  на  светлые  рельсы,  в
изумлении  замер:  вчера  поезд шел на этот косогор, значит, и
итти нужно на этот косогор, в эту сторону.
   Стянул Мишка покрепче солдатский ремень,  нахлобучил старый
отцовский картуз,  пощупал ножик в кармане, смелее двинулся на
синие, дальние горы.
   Широки степные просторы.
   Страшно  в   них  человеку,   плывущему  маленькой  точкой,
тоскливо и  орлам степным сидеть на  древних могилах князей...
Нет  в  степях человека,  нет и  голоса человеческого.  Репьи,
кустарники, голые солончаки, изрезанные глубокими трещинами да
редкий  верблюжий  помет.  Попадается бумажка,  выброшенная из
вагонного  окошка,  -  забелеет  сиротливо  покинутой гостьей,
прижавшись у  корней  сухой  травы;  глянет радостью волнующей
брошенный мужицкий  лапоть,  занесенный из  далекой  неведомой
деревни, из далекого неведомого села. Вздохнет Мишка, вспомнит
Сережку с Трофимом,  Яшку с Федькой мать, лопатинских мужиков,
лопатинскую  речку  и  опять  упорно  двигает  ногами,  крепче
стискивает в  тревоге побледневшие губы.  Если  нападут сейчас
киргизы на него, скажет он им:
   - Зачем  вам  убивать меня?  Возьмите мой  ножик,  ремень с
картузом, штаны, рубашку и тысячу рублей, только не убивайте.
   Течет по степным просторам воздух,  пронизанный солнцем. То
морем,  то  речкой  огромной  течет,  то  маленьким  ручейком.
Ухватит зоркий,  настороженный глаз далекие призраки,  похожие
на дерево или на человека,  на плывущую деревню с  соломенными
крышами, как в Лопатине, а через минуту ни дерева, ни человека
нет, ни обманувшей растаявшей деревни.
   Напрягает  Мишка   последние  силы,   пересчитывает  столбы
телеграфные, упрямо, настойчиво думает:
   - Не бойся, чай, ты не больно богатый какой!
   Уже  двести  столбов отсчитал,  перевалил на  третью сотню.
Упрямая   воля   к   жизни,   ведущая  по   шпалам   маленьким
встревоженным червяком,  укрепляла Мишкины  ноги,  и  он  даже
подпрыгивал,  пробовал  легонько  бежать.  Когда  вспомнил про
Трофима,   попавшего   на   поезд,   горькое   чувство   обиды
подхлестывало еще сильнее.  Теперь он  один,  бросили его,  не
пожалели,  и надеяться ему надо только на себя. Пускай думают,
что он умер, пускай едут в вагонах, если такие люди находятся,
которые товарищей бросают,  а он все равно идет и никто его не
тронет,  потому что он  бедный,  и  это,  наверное,  сразу все
видят.  Прошел он двести столбов и еще двести пройдет,  до тех
пор будет итти,  пока не  умрет.  А  умрет,  куда же деваться?
Значит такая судьба у нашего брата: терпеть надо...
   С косогора из широкой долины глянула маленькая станция.  Со
станции  навстречу  двинулся  поезд,  черным  столбом  вылетел
паровозный дым. Мишка от радости крикнул:
   - Вот она где!
   А  когда  поравнялся  с  поездом,  помахал  мужикам  старым
отцовским картузом,  стоя под откосом,  проводил заблестевшими
глазами последнюю площадку,  нагруженную хлебом,  вспомнил про
мешки,  которые  у  него  украли,  и  опять  маленьким шариком
покатился вдоль светлых, играющих рельс:
   - Теперь я не боюсь!
   Навстречу  шли  три  лохматые собаки. Людей кругом не было.
Остановился  Мишка  и  собаки  остановились,  одна легла между
рельсами. Мишка оробел и от страха, что собаки могут разорвать
его,  начал  молиться богу, припоминал молитвы, но все молитвы
перепутались,  а  собаки  не уходили. Тогда Мишка с замиранием
сердца  пошел в обход, согнулся, стараясь сделаться еще меньше
ростом, чтобы собаки не заметили его, а одна собака тоже пошла
в   ту  сторону.  Остановился  Мишка  и  собака  остановилась.
Вспомнил  он  про  медведя  и  двоих  ребятишек  в  лесу: если
притвориться  мертвым, медведь не тронет. Может быть, и собаки
не  тронут,  если  умереть  нарочно?  Присел  Мишка  на  голые
солончаки,  осторожно вытянул ноги, чуть-чуть приподнял голову
и  зорко настороженными глазами стал наблюдать за собаками. От
Мишкиного  страха  собаки  выросли огромными, с длинной черной
шерстью,  с  длинными  оскаленными  зубами,  и вдруг растаяли.
Потом  поднялись на воздух тремя черными тучами, пробежали над
Мишкиной  головой и залаяли далеко-далеко. Наклонилась ближе к
земле  Мишкина  голова,  легла  будто  в мягкую подушку, глаза
закрылись.  Спал он крепко, долго, видел во сне трех собак, но
это  были  совсем не киргизские собаки, а свои, лопатинские, и
сам  Мишка  лежал  не  на  голых солончаках в далекой степи, а
дома,  в  Лопатине, на берегу лопатинской речки. Собаки лизали
ему  руки,  ложились  на  спину, вертели хвостами. Одна из них
спросила человеческим голосом:
   - Ты уже вернулся из Ташкента?
   Поглядел  он хорошенько на собаку, а это лошадь около него.
Встала  она  на  колени  перед ним и тоже говорит человеческим
голосом:
   - Садись - довезу!
   Сел Мишка верхом,  поехал.  Лошадь вдруг взвилась на  дыбы,
вскинула задние ноги, сбросила Мишку под себя, ударила копытом
прямо в лоб.
   Кто-то сказал, трогая Мишкины ноги:
   - Вставай, мальчишка, или умер?
   Не  было  кругом  ни собак, ни людей, только слабо глянул в
лицо  станционный  огонек.  Очнулся  Мишка,  нащупал  ножик  в
кармане, тысячу рублей, вскочил, встряхнулся, побежал. Станция
была  маленькая,  безлюдная,  между  рельс  валялись  арбузные
корки,  втоптанные  в  пыль,  выброшенные мосолки. Кто-то ехал
тут,  кто-то  дальше  проехал,  остались  только развороченные
жарнички  из  натасканных  кирпичей,  мусор,  навоз  и  темная
безголосая  тишина.  Мимо  прошли  два  киргиза,  поглядели на
Мишку.  Поглядел  и  Мишка  на них, поднял два мосолка. Третий
киргиз  пошел  прямо  на  Мишку,  растопыривая руки. Попятился
Мишка к станционным дверям и киргиз пошел за ним. Ноги у Мишки
задрожали,  в  голове  помутилось. Стиснул он в кармане ножик,
тысячу рублей - последнюю радость свою, - нырнул в станционную
дверь.  Увидел  вторую дверь в задней стене, толкнул тихонько,
выскочил  на  заднее  крылечко,  шагнул  вдоль  палисадника...
Сердце  билось,  ноги путались, а там на станции кто-то кричал
громким  голосом  и  нельзя  было  разобрать  ни одного слова.
Никогда  раньше  не боялся Мишка, теперь вдруг оробел и голову
повесил,  не зная, что делать. Помилуй бог, если убьют его или
рубашку  последнюю  снимут?  Заступиться  некому,  и закричит,
никто   не   услышит...   Отдышался  немного,  пополз.  Прошел
станционные  постройки,  вышел  за  станцию, остановился около
маленькой будки.
   Будка  была  без  жильцов и  окон,  с  ободранной жестью на
крыше,  с  развороченной печкой,  с выдранными половицами.  Из
окошка  разбитого  вылетела  ночная  птица  -   ноги  у  Мишки
подкосились.  Когда успокоился немного, робко вошел в нежилую,
пугающую будку.
   Ночь проходила медленно.
   Разыгрался  ветер,  рвал  остатки  жести  на  крыше, шумел,
колотил  в  стены,  подвывал  собачьими голосами. Потом ударил
гром.  Вспыхнула  будка,  словно  загорелась вся. Метнулась по
углам ломаная молния острыми растопыренными ножницами, и опять
в выбитые стекла полезла черная ревущая ночь.
   Полил дождь.
   Мишка  сидел  в  уголке,  всовывая руки  в  рукава рубашки,
вздрагивал,   ежился,   и  вся  его  прежняя  жизнь,  простая,
нестрашная,  казалась теперь оторванной,  потерянной навсегда.
Где он сидит сейчас?  Ближе к Лопатину или ближе к Ташкенту? И
понять не  мог,  куда  попадет скорее.  Может-быть,  никуда не
попадет,  потеряет дорогу,  обессилит,  останется вот  в  этой
степи.
   Резкий  паровозный  свисток  оборвал  встревоженные  мысли,
поднял  Мишку  на  ноги,  вытолкнул из будки в мокрую шуршащую
траву,  под  дождь  и  ветер под удары грома, и, слепнущего от
вспыхивающей   молнии,   повел   на  маленькую  станцию;  там,
прорезывая темноту, горели два паровозных фонаря.
   Падая, раз'езжаясь лаптями по осклизлой земле, спотыкаясь о
шпалы,  не  думая  о  дожде и  ветре,  толкающем из  стороны в
сторону, бежал Мишка к поезду, идущему в Ташкент. А поезд этот
обязательно  на  Ташкент,  потому  что  фонари  глядят  в  эту
сторону.  И  если Мишка не  уедет сейчас,  то пропадет в  этих
местах и уйти ему от своей смерти будет некуда...
   Около паровоза копошились люди, стучали молотками.
   Повертелся Мишка за  спиной у  них,  побежал вдоль вагонов,
царапая руками запертые двери.  Еще больше испугался,  что его
не посадят и опять очутился около паровоза.
   Кто-то крикнул из темноты:
   - Не стой под ногами!
   Отошел шага два, снял картуз.
   Лил дождь,  шумел ветер,  а Мишка стоял, будто нищий, около
паровозной подножки,  держа  в  руке  старый отцовский картуз.
Когда подошел машинист с  зажженной паклей,  и  багровый свет,
потрескивая на  дожде,  упал на  Мишкино лицо,  вырывая его из
темноты, Мишка громко сказал:
   - Дяденька, миленький, пожалей меня Христа ради!
   Машинист не ответил.
   И опять Мишка стоял.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0948 сек.