Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции

Скачать Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции



                                  III

     Мы долго идем в гору,  скользя  по  подтаявшей  дороге.  Иногда,  желая
сократить расстояние до вершины, мы идем напрямик и проваливаемся в снег  до
бедер. Иногда мягко  ступаем  по  обнажившимся  от  снега  островкам  земли,
покрытой сухим, пружинящим мхом. Он зеленоватый с небольшой  желтизной.  Его
очень любят олени. Среди мха попадаются вялые, полопавшиеся ягодки брусники.
     Недалеко от вершины мы останавливаемся, чтобы немного передохнуть.
     Конец мая.

     С Баренцева моря дует свежий корабельный ветер. Но моря не  видно.  Оно
там, впереди. К нему ведет залив, похожий на широкую горную реку.  Солнце  в
зените. От его отвесно падающих лучей залив так горячо блестит, что  отсюда,
сверху, на него больно смотреть, - огненная вода среди заснеженных гор.
     На батарее готовность номер два. Это значит, что в воздухе тихо, но тем
не менее надо помнить, что враг близко и появления его нужно ожидать  каждую
минуту. Стволы зениток торчат  почти  вертикально  над  землей.  Люди  сидят
неподалеку. Один читает газету. Другой с ловкостью  опытной  хозяйки  ставит
латку на прохудившиеся рабочие брюки. Третий  просто  греется  на  солнышке,
отдыхая после суровой полярной зимы. У  него  мечтательное  выражение  лица.
Может быть, он думает о любимой девушке. Бойцы  часто  говорят  о  доме.  Но
всякий разговор о возвращении домой начинают так:  "Вот  побьем  немца  -  и
тогда..."
     Целая группа бойцов играет с оленем по  имени  Лешка.  Русский  человек
любит покровительствовать. Вероятно, поэтому на  кораблях  или  на  батареях
часто приживаются коты и собаки. С ними  охотно  возятся,  дают  им  вкусные
кусочки, обучают их разным веселым фортелям.
     Здесь, на зенитной батарее, почти с самого начала войны завелся  олень.
Его нашли в горах. Он, видимо, отбился  от  стада,  заболел,  отощал  и  еле
двигался. Бойцы привели  его  на  батарею,  вылечили  и  откормили,  назвали
Лешкой.
     Олень для русского человека - весьма экзотическое животное, и  то,  что
по батарее бегал большой отъевшийся  олень  с  длинными  ветвистыми  рогами,
веселило и радовало людей. С  ним  разговаривали  так,  как  обычно  человек
разговаривает с собакой.  И  Лешка,  если  можно  так  выразиться,  приобрел
собачий характер: он прибегает, если его зовут, ласкается, как щенок, иногда
в шутку делает вид, что хочет укусить. Иногда он уходит в горы, бродит  там,
вспоминая свою оленью жизнь, разгребает копытами снег и жует олений мох;  но
к завтраку, обеду и ужину обязательно поспевает домой.
     Война не нравится ему, но он привык. Как это ни странно,  но,  заслышав
выстрелы, он мчится на батарею. Там, правда, грохот  сильнее,  но  зато  все
свои, а на миру, как говорится, и смерть красна. Один раз  его  использовали
по прямому назначению: когда замело дороги и автомобили не могли  двигаться,
его впрягли в сани, и он подвозил на батарею снаряды.
     Есть на батарее  также  маленькая  раздражительная  собачка  и  жирный,
совершенно апатичный кот. Зимою кот по целым дням сидел в землянке и  грелся
возле железной печки.  Когда  печка  потухала,  он  мяукал,  чтобы  привлечь
внимание дневального, на  обязанности  которого  лежит  подкладывать  дрова.
Сейчас он греется на солнышке, вытянув лапки.

     Мне привелось посмотреть батарею в действии.
     Была объявлена тревога.
     Неприятельские самолеты еще не появлялись, а на батарее  уже  все  было
готово.
     Дальномерщики прильнули к своему длинному,  похожему  на  горизонтально
поставленный пушечный ствол, дальномеру.
     Орудия были заведены в ту сторону, откуда  ожидались  немцы.  Уже  были
известны их курс и высота их полета.
     Приготовления были сделаны в течение нескольких секунд.
     Командир и комиссар стояли с биноклями посредине батареи.
     Олень Лешка пошел поближе  к  дальномерщикам  (подальше  от  орудий)  и
остановился, опустив голову. Так  он  и  простоял  в  течение  всего  боя  -
совершенно неподвижно, - не олень, а памятник оленю.
     Кот, не дожидаясь первых выстрелов, брезгливо отряхнул лапки, потянулся
(он знал, что в его распоряжении есть еще несколько  секунд)  и  неторопливо
пошел в землянку: там спокойнее.
     Собачка томилась. Она тоже знала, что предстоит стрельба, но  никак  не
могла к ней привыкнуть. Она присела на задние лапы и  стала  смотреть  туда,
куда смотрели все, - в небо. При этом она часто моргала  рыжими  ресничками.
Как только раздался первый залп, она залаяла. Так она и пролаяла  весь  бой,
суетливо и нервно, как лает подозрительная дворняжка, почуявшая чужого.  Она
облаивала "юнкерсов" и "мессершмиттов" с  такой  же  страстью,  с  какой  ее
деревенский двойник облаивает забравшуюся из соседского двора курицу.
     Собачка  была  единственным  существом,   проявившим   во   время   боя
нервозность. Люди работали с поразившим меня  спокойствием.  Между  тем  они
работали и с  удивительной  быстротой.  Это  вот  соединение  спокойствия  с
быстротой и есть высший класс работы артиллеристов. В какие-то секунды нужно
было ловить в дальномер неприятельские самолеты,  определять  их  меняющуюся
высоту, направление и скорость.
     Потом наводка и наконец залп. Если бы эту сцену наблюдал  глухой,  ему,
вероятно, показалось бы, что неторопливые  люди  делают  какую-то  спокойную
работу. Только по непрерывным оглушительным  залпам  можно  было  судить,  с
какой быстротой велась стрельба.
     Немцев не допустили до города. Зенитки стреляли очень  точно,  и  немцы
поспешили выйти из сферы огня.
     Был объявлен отбой.
     И тотчас же олень поднял голову и обвел  всех  повеселевшими  телячьими
глазами.
     Из землянки медленно вышел кот. Он зевнул и,  выбрав  местечко  посуше,
растянулся на солнышке.
     И только собачка никак не могла успокоиться. Она  бегала  от  орудия  к
орудию, обнюхивала людей. Потом улеглась неподалеку от кота, закрыла глаза и
сделала вид, что дремлет. Но по дрожащему кончику хвоста было видно, что она
все еще переживает событие.  Потом  хвостик  перестал  работать,  собачка  и
впрямь заснула; но и во сне она не могла успокоиться, рычала и повизгивала.
     Вероятно, ей снились пикирующие бомбардировщики.


                                   IV

     Мы сидели в уютно обставленном кабинете бревенчатого домика,  типичного
домика в Заполярье, и говорили об авиации.
     Здесь, на Мурманском направлении,  трудно  сказать,  кто  первенствует,
наземные войска, флот или авиация. Участок фронта необыкновенно напряженный.
Напряжение здесь никогда не уменьшается.  Но  особенно  сильное  напряжение,
конечно, в авиации. Если, скажем, в пехоте решают дни, а в море часы,  то  в
авиации решают секунды.
     Нас было двое в кабинете. Но  в  наш  разговор,  который  обещал  стать
интересным, вмешался третий голос. Это был твердый, довольно громкий, весьма
официальный голос. И он сказал:
     - Воздух. Ноль девять, пятьдесят два, двенадцать. По курсу сто тридцать
пять. Высота три тысячи метров. Два "мессершмитта-109".
     Командующий ПВО не обернулся на голос, который исходил из  репродуктора
за его спиной. Он мельком взглянул на карту и сказал:
     - Обычная история. Это их классическая тактика. Поднять  нашу  авиацию,
отвлечь ее, заставить погулять по воздуху, а когда она пойдет  на  аэродромы
заправляться, сделать налет. Мы хорошо знакомы с этой ловушкой и стараемся в
нее не попадаться. В воздухе совсем как в картежной игре - кто кого обманет!
     И командующий засмеялся.
     Мне всегда казалось с земли, что в воздушном бою есть много  романтики,
много личного героизма, но вовсе нет плана боя. Мне  казалось,  что  тактика
воздушного боя рождается сама собой, как бог на душу положит. Оказывается, с
земли не только следят за ходом боя, но очень точно и быстро им руководят.
     Минут через десять репродуктор снова сказал "воздух!"  и  назвал  новые
данные. На этот раз на Мурманск шли бомбардировщики с истребителями.
     - Придется давать тревогу, - сказал командующий со вздохом.
     Мне повезло. Я вовремя очутился в некоем месте с биноклем. Назовем  это
место: "Где-то в Заполярье".  Рядом  стоял  командующий.  Немного  ниже,  на
уровне наших ног, сидела у радиотелефона весьма милая девушка  в  кокетливой
пилотке и в наушниках. Она выслушивала приказания и говорила в трубку:
     - Леопард! Леопард! Я Вишня. Я Вишня.  Измените  курс!  Измените  курс!
(Она назвала курс.) Повторите приказание. Перехожу на прием...
     "Леопардом" назывался один из истребителей в воздухе. Это  не  помешает
ему завтра назваться "Сорокой". "Вишней" на этот раз были мы.
     И в то же мгновение самолет, которого в  голубом  небе  почти  не  было
видно на высоте пяти тысяч метров  и  находить  его  приходилось  по  белому
следу, который он  оставлял,  сделал  то,  о  чем  просила  его  симпатичная
"Вишня": повернул и пошел в том управлении, откуда (на земле люди знали  это
точно)  шли  немецкие  бомбардировщики.  За  ним  повернули  еще   несколько
истребителей.
     Я видел потом, как "юнкерсы" вываливались из легких, перистых облаков и
камнем пикировали вниз, на залив.
     Такого ясного и четкого, я бы сказал "сюжетного",  сражения  невозможно
увидеть на земле в  условиях  современной  войны.  Трудно  найти  сравнение.
Пожалуй, самым точным было бы сравнить такой воздушный  бой  с  каким-нибудь
наполеоновским сражением, когда  полководец  видит  в  подзорную  трубу  все
перипетии боя, с той  только  поправкой,  что  сражение  продолжается  всего
несколько минут.
     За эти несколько минут действительно произошло все. Мы видели ход боя и
в точности узнали его результаты.
     - Браво, зенитчики! - сказал командующий, не отрываясь от бинокля.
     - Я не вижу, - пролепетал я
     - Смотрите, торчит труба, - сказал он, - возьмите чуть правее и выше.
     Я увидел простым глазом  падающий  на  землю  бомбардировщик.  От  него
отделились три парашюта. Они казались совсем маленькими:
     -  Посмотрите:  немецкие  истребители  скопились  слева.  Они  охраняют
бомбардировщики при выходе из пике.
     Он отдал несколько приказаний.
     - Орел! Орел! - закричала под нами телефонистка взволнованным голоском.
- Я Вишня, я Вишня'..
     Над нашими головами с грохотом пронеслась  семерка  "харрикейнов".  Они
шли, чтобы отрезать путь бомбардировщикам.
     Очень ясно было видно,  как  упал  еще  один  немецкий  бомбардировщик,
сбитый истребителем.
     - Черт побери! - крикнул вдруг командующий.
     - Что? Что? - спросил я.
     - Подбили нашего! - отрывисто сказал он, не отрываясь от бинокля.
     Я увидел в бинокль,  как  один  из  наших  истребителей  быстро  уходил
куда-то в сторону и вниз. За ним тянулся дымок.
     - Пошел на аэродром, - сказал командующий, - может быть, дотянет.
     Бой отдалился. Бомбардировщики ушли. Их было семь Ушло пять. Теперь  на
большой высоте сражались только истребители.
     - Еще один немец, - сказал генерал. - "Мессер сто девятый".
     Он упал на далекую снежную гору, и оттуда долго еще шел дым, как  будто
путники развели там костер.
     Бой окончился. К командующему подошел адъютант.
     - С аэродрома сообщают, что самолет сел на  живот.  Летчик  жив.  Легко
ранен. Самолет требует ремонта.
     - Соколов? - спросил командующий.
     - Точно. Соколов, товарищ полковник.
     - Хороший летчик! - сказал  командующий.  -  Талант!  Это  не  шутка  -
посадить горящую машину!
     - С аэродрома сообщают, что Соколов не хочет идти в лазарет, -  добавил
адъютант, - просится в бой.
     Еще через несколько минут доложили, что все  немецкие  бомбы  попали  в
воду. Я вспомнил, что мы действительно не видели ни одного разрыва фугасок.
     С постов ПВО подтвердили, что на земле обнаружены три  сбитых  немецких
самолета. На поиски спустившихся на парашютах немцев была послана команда.
     На другой день я собственными ушами слышал по радио немецкое  сообщение
об этом бое. Немцы сообщали, что произвели на Мурманск ужасный налет. По  их
утверждению, город разрушен, сбито двадцать два советских самолета, а  немцы
потеряли лишь один самолет.
     Это была даже не ложь, а нечто совершенно  непонятное,  патологическое.
Впрочем, противник, теряющий чувство юмора, - хороший признак!


        СЕВАСТОПОЛЬ ДЕРЖИТСЯ

     Прошло двадцать дней, как немцы начали наступать  на  Севастополь.  Все
эти дни напряжение не уменьшалось ни на час. Оно увеличивается.  Восемьдесят
шесть лет назад каждый месяц  обороны  Севастополя  был  приравнен  к  году.
Теперь к году должен быть приравнен каждый день.
     Сила  и  густота  огня,  который  обрушивает   на   город   неприятель,
превосходит  все,  что  знала  до  сих  пор  военная  история.   Территория,
обороняемая  нашими  моряками  и  пехотинцами,  невелика.  Каждый  метр   ее
простреливается всеми видами оружия.  Здесь  нет  тыла,  здесь  есть  только
фронт. Ежедневно немецкая авиация  сбрасывает  на  эту  территорию  огромное
количество бомб, и каждый день неприятельская пехота идет в атаку в надежде,
что все  впереди  снесено  авиацией  и  артиллерией,  что  не  будет  больше
сопротивления и каждый день желтая, скалистая севастопольская земля снова  и
снова оживает и атакующих немцев встречает ответный огонь.
     Города почти нет. Нет больше Севастополя с его  акациями  и  каштанами,
чистенькими  тенистыми  улицами,  парками,  небольшими  светлыми  домами   и
железными балкончиками, которые каждую весну  красили  голубой  или  зеленой
краской. Он разрушен. Но есть другой, главный  Севастополь,  город  адмирала
Нахимова и матроса Кошки, хирурга Пирогова и матросской дочери Даши.  Сейчас
это город моряков и красноармейцев, из которых просто невозможно кого-нибудь
выделить, поскольку все они герои. И если  мне  хочется  привести  несколько
случаев героизма людей, то потому лишь, что эти случаи типичны.
     В одной части морской пехоты командиры  взводов  лейтенант  Евтихеев  и
техник-интендаит  2-го  ранга  Глущенко  получили  серьезные  ранения.   Они
отказались уйти с поля сражения и продолжали руководить бойцами.  Им  просто
некогда было уйти, потому что враг продолжал свои атаки. Они отмахнулись  от
санитаров,  как  поглощенный  работой  человек   отмахивается,   когда   его
зачем-нибудь зовут.
     Пятьдесят немецких автоматчиков окружили наш дзот, где засела горсточка
людей. Но эти люди не сдались, они уничтожили своим  огнем  тридцать  четыре
немца и стали пробиваться к своим только тогда, когда у них не  осталось  ни
одного патрона.  Удивительный  подвиг  совершил  тут  краснофлотец  Полещук.
Раненный в ногу, не имея ни одного патрона,  он  пополз  прямо  на  врага  и
заколол штыком двух автоматчиков.
     Краснофлотец Сергейчук был ранен. Он знал,  что  положение  на  участке
критическое, и продолжал сражаться с атакующими немцами. Не знаю,  хотел  ли
он оставить по себе память или же  просто  подбодрить  себя,  но  он  быстро
вырвал из записной книжки листок бумаги и написал на нем "Идя в бой, не буду
щадить сил и самой жизни для уничтожения фашистов, за любимый город  моряков
- Севастополь".
     Вообще в эти торжественные и страшные дни  людей  охватила  потребность
написать хоть две-три строки. Это началось  на  одной  батарее.  Там  кто-то
написал, что готов умереть, но не пустить немцев в Севастополь. Он  подписал
под этими строками свою фамилию, за ним то же самое стали делать другие. Они
снова давали родине клятву верности, чтобы сейчас же, тут  же  сдержать  ее.
Они повторяли присягу под таким огнем, которого никто никогда не испытал.  У
них не брали присягу, как это  бывает  обычно  Они  давали  ее  сами,  желая
показать пример всему фронту и оставить память своим внукам и правнукам.
     В сочетании мужества  с  умением  заключена  вся  сила  севастопольской
обороны  лета  1942  года.  Севастопольцы  умеют   воевать.   Какой   знаток
военно-морского дела поверил бы до войны, что  боевой  корабль  в  состоянии
подвезти к берегу груз, людей и  снаряды,  разгрузиться,  погрузить  раненых
бойцов и эвакуированных женщин и детей, сделав все это в течение двух часов,
и вести еще интенсивный огонь из всех орудий, поддерживая  действия  пехоты!
Кто поверил бы, что в результате  одного  из  сотен  короткого  авиационного
налета, когда немцы сбросили восемьсот бомб, в городе был всего один  убитый
и один раненый! А ведь это факт. Севастопольцы так хорошо зарылись в  землю,
так умело воюют, что их не может взять никакая бомба.
     Только за первые восемь дней июня на город было сброшено  около  девяти
тысяч авиационных бомб, не считая снарядов  и  мин.  Передний  край  обороны
немцы бомбили с еще большей силой. Не знаю точно, сколько было сброшено бомб
и сделано выстрелов по Севастополю и переднему краю  за  все  двадцать  дней
штурма. Известно только, что огонь беспрерывно  возрастает  и  каждый  новый
день штурма ожесточеннее предыдущего.
     Немцы вынужденно пишут сейчас, что Севастополь  неприступная  крепость.
Это не восхищение мужеством противника. Гитлеровцы не способны на проявление
таких чувств. Это примитивный прием фашистской пропаганды. Если  им  удалось
бы взять Севастополь, они заорали бы на весь  мир:  "Мы  взяли  неприступную
крепость!" Если они захлебнутся, не смогут войти в  город,  они  скажет  "Мы
говорили, что эта крепость неприступна"
     На самом деле Севастополь никогда не был крепостью со стороны суши.  Он
укрепился с волшебной быстротой уже во время обороны.  Восьмой  месяц  немцы
терпят под Севастополем поражение за поражением.  Они  теряют  людей  втрое,
впятеро больше, чем мы. Они обеспокоены и обозлены - Севастополь  уже  давно
обошелся им дороже самой высокой цены, которою они сочли бы разумным за него
заплатить.
     Теперь каждый новый день штурма усугубляет поражение немцев, потому что
потери, которые они несут, невозместимы и рано или поздно должны сказаться.
     Двадцать дней длится  штурм  Севастополя,  и  каждый  день  может  быть
приравнен к году. Город держится наперекор всему - теории, опыту,  наперекор
бешеному напору немцев, бросивших сюда около тысячи самолетов, около  десяти
лучших своих дивизий и даже сверхтяжелую 615-миллиметровую артиллерию, какая
никогда еще не применялась.
     Самый тот факт, что город выдержал последние двадцать дней штурма, есть
уже величайшее военное достижение всех веков  и  народов.  А  он  продолжает
держаться, хотя держаться стало еще труднее.
     Когда моряков-черноморцев спрашивают, может ли удержаться  Севастополь,
они хмуро отвечают.
     - Ничего, держимся.
     Они не говорят "Пока держимся". И они не говорят "Мы удержимся".  Здесь
слов на ветер не кидают и не любят испытывать судьбу. Это моряки, которые во
время предельно сильного шторма на море никогда не говорят о  том,  погибнет
они или спасутся. Они просто отстаивают корабль всей силой своего  умения  и
мужества.

                                                           Действующая армия
                                            24 июня 1942 г. (По телеграфу.)





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0432 сек.