Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции

Скачать Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции



        ВОЕННАЯ КАРЬЕРА АЛЬФОНСА ШОЛЯ

     Знакомство наше произошло под землей, на глубине трех метров. Было  это
в землянке, в очень хорошей землянке,  являющейся  составной  частью  целого
подземного городка в густом еловом лесу, недалеко от Малоярославца
     Альфонс Шоль был в немецкой зеленой шинели с  ефрейторскими  нашивками,
ботинках  из  эрзацкожи  и  пилотке  из  эрзацсукна.  Альфонс  Шоль  плакал,
размазывая слезы на своем грязном лице большой, грубой  рукой  с  серебряным
обручальным кольцом на указательном пальце. Я старался его утешить.
     - Вы только на них посмотрите! - говорил Альфонс Шоль,  в  десятый  раз
расстегивая шинель и доставая фотографическую карточку. - Это жена и сын.
     И я в десятый раз вежливо рассматривал карточку, а ефрейтор  в  десятый
раз принимался всхлипывать и размазывать по лицу слезы.
     На карточке были изображены очень некрасивая толстая  молодая  женщина,
которую провинциальный фотограф (чего не сделаешь для  искусства!)  заставил
окаменеть в чрезвычайно неудобном положении, и пятилетний мальчик -  вылитый
папа. У мальчика были такие же, как  у  папы,  оттопыренные  ушки  и  низкий
лобик. Только у папы выражение лица было плаксивое, а у мальчика  капризное.
Когда видишь сына, похожего на отца, как  две  капли  воды,  отца  почему-то
становится жалко.
     Альфонс Шоль рассказывал  о  себе  охотно  и  торопливо,  как  человек,
который боится, что ему не поверят, хотя и говорит чистейшую правду.
     Взяли его сегодня утром. Красноармейцев поразило одно обстоятельство  В
отличие от прочих немецких пленных,  обычно  заросших,  грязных,  вшивых,  в
разодранных шинелях и дырявых сапогах, Альфонс Шоль являл собою  необычайное
зрелище. На нем все было новое - шинель, пилотка, ботинки. Все это не только
не  успело  пропитаться  запахами  войны:  порохом,  дымом  и   отработанным
бензином, - но сохранило, правда, военный запах, но  свойственный  никак  не
передовым позициям, а глубокому тылу - запах цейхгауза. Только лицо  и  руки
были у него грязные. И на грязном лице светлели пятна от слез.
     Его взяли в семь часов утра. Он сидел в снежной яме и дрожал. Он поднял
руки еще задолго до того, как к нему подошли.
     На первом же допросе он сообщил, что прибыл на фронт три  дня  назад  и
еще ни разу в жизни не стрелял.
     Военная карьера этого молодого человека началась два  года  назад.  Ему
посчастливилось: он  попал  в  Краков,  в  караульную  часть,  и  целый  год
занимался тем, что стоял на часах у солдатского  публичного  дома.  Конечно,
это не слишком почетная обязанность  -  охранять  публичный  дом.  И  сцены,
которые происходят  у  входа  в  это  почтенное,  чисто  германское  военное
учреждение, не так уж приятны. Но там никто не стрелял в Альфонса Шоля.  Там
было безопасно. И Альфонс Шоль был очень доволен. Он сказал мне, что считает
краковский период своей военной деятельности наиболее для себя удачным.
     - Там было хорошо, - добавил он, подумав, - там было очень хорошо!
     Это существо в ефрейторской шинели, с мозгом овцы и  мордочкой  хорька,
разговаривало с полной откровенностью. Оно старалось все рассказать,  ничего
не пропустить, раскрыть всю свою душу.
     - Разве это хорошо, - сказал  я,  -  что  немцы  на  завоеванной  земле
сгоняют женщин в солдатские публичные дома?
     Он очень хотел ответить так,  чтобы  это  мне  понравилось.  Но  он  не
понимал, какого мнения я от него жду. Поэтому он ответил неопределенно:
     - Солдатский публичный дом - это как воинская часть. Меня поставили - я
и стоял.
     Следующий этап в деятельности Альфонса Шоля был менее удачным  Но  жить
еще можно было. Его перевели в  польский  город  Ясло  денщиком  к  старшему
лейтенанту. Он чистил лейтенанту сапоги. Что он еще  делал?  Он  еще  чистил
лейтенанту мундир.
     Я спросил его, что он может сказать о польском населении.
     - Поляки с нами не разговаривали, - ответил Шоль.
     - Как? Совсем не разговаривали?
     - Они с нами никогда не разговаривали. Если мы  спрашивали  что-нибудь,
поляки не отвечали.
     - Это, наверно, было неприятно?
     -  Не  знаю.  Я  как-то  не  думал  об  этом.  Они  просто  с  нами  не
разговаривали. Они, наверно, не хотели с нами разговаривать. Потом  началась
война с Россией. И я все время боялся, что меня пошлют на фронт. Но все было
хорошо, и лейтенант оставался в Ясло. И только в декабре нас вдруг собрали и
послали на фронт.
     - Кого это - нас?
     - Ну, нас. Денщиков. Писарей. Всяких, которые в тылу.
     Это был, в сущности, первый интересный факт,  который  сообщил  Альфонс
Шоль. Германское командование в стремлении затянуть дыры кинуло  под  Москву
писарей и денщиков.
     - Что вы скажете о смещении Браухича? - спросил я.
     - Мы услышали об этом в пути,  на  какой-то  станции,  по  радио.  Было
сказано, что у Браухича больное сердце и что теперь будет командовать фюрер.
А солдаты между собой говорили...
     Ефрейтор испуганно оглянулся на дверь, как будто из нее  мог  появиться
его хозяин - старший лейтенант, - и зашептал:
     - ...солдаты между собой говорили, что фюрер  поссорился  с  Браухичем.
Они говорили, что Браухич хочет дать солдатам с Восточного фронта  отдохнуть
и хочет заменить их свежими войсками. А фюрер, - ефрейтор снова оглянулся, -
а фюрер говорил, чтобы их оставить на фронте, и вот они не поладили.
     Это был второй интересный факт.
     Я уже несколько раз слышал от германских  солдат  такое  толкование.  И
дело не в том, что оно глупое, а в том, что действия Гитлера истолковываются
его солдатами по-своему и не всегда в его пользу.
     Вся сила Гитлера заключалась в том, что внешне все выходило так, как он
говорил. Он сказал, что разгромит Францию и Польшу, - и он добился этого. Он
говорил, что разобьет англичан в  Греции  и  в  несколько  дней  покончит  с
Югославией, - и он сделал это. Но в  России  его  ждала  неудача.  Теперь  в
германской армии происходит интереснейшее явление: там есть еще  дисциплина,
там есть еще много  оружия,  армия  еще  очень  сильна,  но  вера  в  победу
подорвана.
     Война будет продолжаться еще долго, но  рана,  нанесенная  Гитлеру,  не
заживет.
     Этими мыслями я не поделился с ефрейтором Альфонсом Шолем. Он  попросту
не понял бы их.

                                                           25 января 1942 г.


        НА ЗАПАД

     На пути наступления наших войск, среди сожженных и разрушенных  врагами
деревень, стали попадаться деревни, в которых немец, оказывается, так  и  не
успел обосноваться. Я видел там  живых  кур.  На  территории,  которая  была
занята немцами, живые куры кажутся удивительными для наших широт существами.
Красноармейцы удивились бы меньше, если бы  увидели  страусов.  В  одной  из
таких деревень мне рассказывали, что немцы заходили туда только один раз, но
жители успели многое спрятать (в том числе даже и кур),  а  немцы  не  имели
времени на поиски.
     Это места, которые принято называть глухими. И сами деревни, и  подходы
к ним завалены глубоким снегом. Наши  части  медленно  продвигаются  вперед,
обходя узлы сопротивления и вынуждая противника освобождать каждый  день  по
нескольку населенных пунктов.
     Представьте поля и леса, занесенные снегом на метр-полтора. Представьте
себе  дороги,  узенькие,  проселочные  дороги,  которые   беспрерывно   надо
расчищать и расширять, воздвигая по сторонам снежные  стены  в  человеческий
рост. Представьте, наконец, ледяной ветер, бесцеремонно гуляющий  по  полям,
залезающий за воротник, под ушанку, под шинель, ветер,  от  которого  некуда
уйти, - и вам станет ясно, что собою представляет театр войны в  двухстах  -
трехстах километрах от Москвы.
     Немцы, такие самоуверенные в первые две недели войны,  уже  на  третьей
неделе стали жаловаться. Сперва они жаловались, что русское население их  не
понимает. Потом стали жаловаться на партизан, на то, что русские  воюют  "не
по правилам". Потом, в октябре, они заявили, что им мешает осенняя грязь.  В
ноябре они подняли крик на весь мир, что им  мешает  мороз,  которого  в  то
время не было. И с тех пор Гитлер не перестает жаловаться на мороз.
     Впрочем, черт с ним, с Гитлером. Вор, который ночью залез в чужой дом и
встретил хозяина с револьвером, тоже, вероятно, жалуется на что-нибудь!
     Мы каждый день читаем в сводках Информбюро  о  том,  что  заняты  новые
населенные пункты. Их уже перестали называть:  так  их  много.  Вы  едете  в
дровнях (на автомобиле тут не проедешь) и поражаетесь, до чего  долго  нужно
ехать между этими населенными пунктами и какие ожесточенные бои шли почти за
каждую деревушку.
     С ужасным скрипением, заглушающим  шум  "юнкерсов",  которые  время  от
времени появляются в чистом  голубеньком  небе,  наши  дровни  выползают  на
железнодорожный разъезд. Еще издали  видна  кирпичная  водокачка,  развалины
путевой будки и несколько вагонов с паровозом. Во избежание недоразумений  я
назову этот разъезд буквой К. После  войны  весьма  обычное  название  этого
разъезда  станет  одним  из  знаменитых   названий,   а   проезжающие   мимо
путешественники будут снимать шляпу у  монумента,  который,  конечно,  будет
здесь установлен.
     На днях здесь был бой. Далеко вокруг начинаются следы  разрывов  мин  и
снарядов. И чем ближе к разъезду, тем гуще они становятся. На самом разъезде
нет ни одного метра почвы, которого бы не коснулся огонь  войны.  На  путях,
покрытых закопченным снегом, стоит железнодорожный состав - ржавый  паровоз,
несколько теплушек и среди них длинный изотермический вагон. Они  так  густо
пробиты пулями и осколками, что просвечивают  насквозь.  Вдоль  вагонов,  от
начала состава и до конца его, лежат трупы немцев. Мы едем на низких дровнях
по эту сторону вагонов. Немцы лежат по  ту  сторону.  Мы  видим,  как  между
колесами мелькают их руки, согнутые или вытянутые, будто мертвые люди  хотят
схватить колеса мертвого поезда.
     Мы тащимся через переезд. Слева - лесок.
     - Там, у опушки, - говорит красноармеец, который едет с нами, -  набито
их еще человек пятьсот.
     Но пройти туда трудно: слишком  глубок  снег;  и  мы  едем  дальше,  от
деревни к деревне, от пункта к пункту, которых так  много,  что  их  уже  не
перечисляют в сводках, и каждый из них не похож на другой, и в  каждом  было
сражение, и у каждого была своя судьба. Мы проезжаем большое село,  которому
повезло. Наши бойцы ворвались в него с такой быстротой, что немцы не  успели
его поджечь. Дальше деревня, пострадавшая от бомбардировки,  но  не  слишком
сильно. Бой шел здесь лишь  этой  ночью,  а  вернувшиеся  жители  уже  снова
хозяйничают в своих домах. Еще дальше село Доманово. Немцы сожгли его ночью.
Я вижу ужасную картину полного и всестороннего уничтожения - картину,  какую
видел уже не  раз.  Женщина  злобно  раскидывает  вилами  дымящиеся  кирпичи
фундамента. Она надеется найти немного картошки, которая  оставалась  у  нее
под полом. В конце деревни вырыта большая яма. Человек  пятьдесят  женщин  и
стариков молчаливо толпятся вокруг.  Мы  подходим.  Это  похороны.  Рядом  с
братской могилой в два ряда лежат исковерканные тела пленных красноармейцев.
Фашисты расстреляли их, прежде чем уйти. Тут и тела убитых жителей.
     Женщины рассказывают нам, как все произошло. Они не плачут.  Уже  давно
выплаканы слезы. Теперь это сгусток горя, отвердевший, как тело убитого сына
или отца. Он давит на сердце, но уже не  может  вызвать  слез.  Он  вызывает
только ярость.
     Да!  Еще  и  еще  раз  мы  говорим  о  том,  что  сделали   фашисты   с
военнопленными и мирными жителями, и будем говорить и кричать об этом. Когда
видишь все собственными  глазами,  невозможно  молчать,  преступно  молчать.
Нужно собрать все факты, ничего не забыть, все занести в книгу мести.
     Немцы расстреляли в  Доманове  семьдесят  пленных  красноармейцев,  вот
этих, которые лежат сейчас возле  приготовленной  для  них  могилы.  Сначала
пытали их, потом  расстреляли.  Женщины  видели,  как  их  вели,  и  слышали
выстрелы. Немцы расстреляли в селе Доманове Василия Афанасьевича Новикова за
то,  что  он  был  депутатом   сельсовета,   Антона   Борисовича   Ермакова,
ветеринарного врача, крестьян Ивана Васильевича Нюнекова, Антона Тимофеевича
Короткова, Михаила Ивановича Илларионова и Константина Семеновича  Симонова,
семидесятилетнего старика. Его немцы расстреляли за  то,  что  он  не  хотел
отдать им своей шубы и валенок.  Фашисты  убили  четырнадцатилетнюю  девочку
Нину Уткину. Они затащили ее в конюшню, надругались над девочкой и  закололи
ее ножом в спину. Фашисты расстреляли семью  Поликановых  -  старика  и  его
невестку. Трех маленьких ее детей они бросили в поле, в снег, в мороз.
     Все  идут  и  идут  деревни,  которых  так  много,  что  их  невозможно
перечислить. И мы подъезжаем к последней освобожденной  от  немцев  деревне.
Бой идет за следующую.
     Здесь мне посчастливилось разговаривать  с  Василием  Селиным,  старшим
сержантом, героем сражения за переезд,  который  мы  проезжали  утром.  Этот
громадного  роста,  ширококостный  сибиряк,  в  своем  маскировочном  халате
похожий на бедуина с русским лицом, вел бой в одном из вагонов.
     - Там был хороший длинный вагон, -  сказал  он,  -  он  был  как  будто
покрепче других. Только я в него не попал. А попал я в простой товарный. Ну,
и клал немец минами, только щепки летели. Три раза мы заходили в эти вагоны.
Только тут не так  было  интересно.  Интереснее  было,  когда  немец  шел  в
последнюю контратаку, в нее шли те пятьсот  немцев,  что  лежат  сейчас  под
снегом на опушке леса.
     И Василий Селин рассказал то, что я уже слышал от его  командира  и  от
его товарищей. У них это было гораздо  интереснее.  У  него  куда  проще.  А
сделал он вот что. Подполз с пулеметом к двум немецким орудиям, которые вели
огонь по переезду, перебил всю орудийную прислугу  с  офицером  во  главе  и
тотчас открыл огонь из немецкой пушки по путевой будке,  где  засели  немцы.
Там у немцев были пулемет, миномет и радиостанция. Помогал ему боец Голубев.
     Я видел эту будку на разъезде. От нее ничего не осталось.
     - Как же вы так сразу смогли стрелять из орудия?
     - А я ж раньше был артиллеристом, - сказал Селин, - вторая профессия.
     Совсем недавно, еще в 1929 году, Селин, как он выразился,  не  знал  ни
одной буквы. Он хорошо работал в колхозе, и его решили послать на курорт.
     - Ну, я на курорт не  дал  согласия,  -  сказал  Селин,  -  просился  в
совпартшколу.
     Был  он  председателем  сельсовета,  и  директором  МТС,  и  директором
леспромхоза.
     Советская власть научила его грамоте в  зрелые  годы,  сделала  его  не
только полезным, но и видным членом общества.  Теперь  он  борется  за  свою
советскую, народную власть.
     Он простужен, кашляет, разговаривает хрипло. Он только  что  пришел  из
снега (его батальон окружил деревню). Сейчас он пойдет снова туда. Ночь.  Но
он хорошо знает дорогу. Он закуривает еще одну козью ножку в тепле. Потом он
уходит, огромный, широкий, русский человек, надев на шею трофейный  немецкий
автомат.
     - Думаем, к утру деревня будет наша, - говорит командир,  задержавшийся
еще на некоторое время в избе.
     К утру будет занята еще одна деревня, название которой так и не  укажут
в сводке, потому что слишком много деревень будет занято  на  фронте  в  это
утро.

                                                          13 февраля 1942 г.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1086 сек.