Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Довлатов Сергей - Заповедник

Скачать Довлатов Сергей - Заповедник



     Беседовали мы с ним всего раза два. Помню, Миша говорил  (текст  слегка
облагорожен):
     -- Я  пацаном  был,  когда здесь немцы стояли. Худого не делали, честно
скажу. Кур забрали, свинью у деда Тимохи... А худого не  делали.  И  баб  не
трогали.  Те  даже  обижаться  стали... Мой батя самогонку гнал. На консервы
менял у фашистов... Правда, жидов и цыган они того...
     -- Расстреляли?
     -- Увезли с концами. Порядок есть порядок...
     -- А ты говоришь, худого не делали.
     -- Худого, ей-богу, не делали. Жидов и цыган -- это как положено...
     -- Чем же тебе евреи не угодили?
     -- Евреев уважаю. Я за еврея дюжину хохлов отдам. А цыган своими руками
передушил бы.
     -- За что?
     -- Как за что?! Во дает! Цыган и есть цыган...
     В июле я начал писать. Это  были  странные  наброски,  диалоги,  поиски
тона.  Что-то  вроде  конспекта  с  неясно  очерченными фигурами и мотивами.
Несчастная любовь, долги, женитьба,  творчество,  конфликт  с  государством.
Плюс, как говорил Достоевский -- оттенок высшего значения.
     Я  думал,  что в этих занятиях растворятся мои невзгоды. Так уже бывало
раньше, в пору  литературного  становления.  Вроде  бы,  это  называется  --
сублимация.  Когда пытаешься возложить на литературу ответственность за свои
грехи. Сочинил человек "Короля Лира" и может после этого год не  вытаскивать
шпагу...
     Вскоре  отослал  жене  семьдесят рублей. Купил себе рубашку -- поступок
для меня беспрецедентный.
     Доходили слухи о каких-то публикациях на Западе. Я старался об этом  не
думать.  Ведь мне безразлично, что делается на том свете. Прямо так и скажу,
если вызовут...
     Кроме того, я отправил несколько долговых писем.  Мол,  работаю,  скоро
верну, извините...
     Все   кредиторы   реагировали   благородно:   не  спеши,  деньги  есть,
заработаешь -- отдашь...
     Короче, жизнь обрела равновесие. Стала  казаться  более  осмысленной  и
логичной.  Ведь кошмар и безнадежность -- еще не самое плохое. Самое ужасное
-- хаос...
     Стоит пожить неделю без водки, и дурман  рассеивается.  Жизнь  обретает
сравнительно четкие контуры, Даже неприятности кажутся законным явлением.
     Я  очень  боялся  нарушить  это  зыбкое  равновесие. Грубил, если звали
выпить. Раздражался, если со мной заговаривали девушки в экскурсионном бюро.
Потоцкий говорил:
     -- Борька трезвый и Борька пьяный настолько разные люди, что  они  даже
не знакомы между собой...
     И  все-таки я чувствовал -- не может это продолжаться без конца. Нельзя
уйти от жизненных проблем... Слабые люди преодолевают жизнь, мужественные --
осваивают... Если живешь неправильно, рано или поздно что-то случится...
     Утро. Молоко с голубоватой пенкой. Лай собак, позвякиванье ведер...
     За стеной похмельный Мишин голос:
     -- Сынок, кинь рублишко!
     Я высыпал ему оставшуюся мелочь, накормил собак.
     На турбазе за холмом играла радиола. В ясном небе пролетали галки.  Под
горой  над  болотом  стелился  туман. На зеленой траве серыми комьями лежали
овцы.
     Я шел через поле к турбазе, На мокрых от росы ботинках желтел песок. Из
рощи тянуло прохладой и дымом.
     Под окнами экскурсионного бюро сидели туристы. На  скамейке,  укрывшись
газетой, лежал Мит-рофанов. Даже во сне было заметно, как он ленив...
     Я поднялся на крыльцо. В маленьком холле толпились экскурсоводы. Кто-то
со мной поздоровался.
     Кто-то попросил закурить. Дима Баранов сказал: "Ты чего?,."
     Под безобразной, чудовищной, отталкивающей картиной районного художника
Щукина   (цилиндр,  лошадь,  гений,  дали  неоглядные)  стояла  моя  жена  и
улыбалась...
     И сразу моему жалкому благополучию пришел  конец.  Я  понял,  что  меня
ожидает. Вспомнил наш последний разговор...
     Мы развелись полтора года назад. Этот современный изящный развод чем-то
напоминал перемирие. Перемирие, которое не всегда заканчивается салютом...
     Помню, народный судья Чикваидзе обратился к моей бывшей жене:
     -- Претендуете на какую-то часть имущества?
     -- Нет, -- ответила Татьяна. И добавила:
     -- За неимением оного...
     Потом  мы иногда встречались как добрые знакомые, Но это показалось мне
фальшивым, и я уехал в Таллинн.
     А через год мы снова встретились. Заболела наша дочка, и Таня переехала
ко мне. Это была уже не любовь, а судьба...
     Мы жили бедно, часто ссорились. Кастрюля, полная взаимного раздражения,
тихо булькая, стояла на медленном огне...
     Образ непризнанного гения Таня четко увязывала с идеей аскетизма. Я же,
мягко выражаясь, был чересчур общителен.
     Я говорил:
     -- Пушкин волочился за  женщинами...  Достоевский  предавался  азартным
играм...  Есенин  кутил  и  дрался  в  ресторанах... Пороки были свойственны
гениальным людям в такой же мере, как и добродетели...
     -- Значит, ты наполовину гений, -- соглашалась моя жена, -- ибо пороков
у тебя достаточно...
     Мы продолжали балансировать на грани разрыва. Говорят,  подобные  браки
наиболее долговечны.
     И  все-таки,  с  дружбой  было покончено. Нельзя говорить: "Привет, моя
дорогая!" женщине, которой шептал Бог знает что. Не звучит...
     С чем  же  пришел  я  к  моему  тридцатилетию,  бурно  отмечавшемуся  в
ресторане  "Днепр"?  Я  вел  образ  жизни  свободного  художника. То есть не
служил, зарабатывая журналистикой и литобработками генеральских мемуаров.  У
меня  была квартира с окнами, выходящими на помойку. Письменный стол, диван,
гантели, радиола "Тонус". (Тонус -- неплохая фамилия для  завмага).  Пишущая
машинка,  гитара,  изображение  Хемингуэя,  несколько  трубок в керамическом
стакане. Лампа, шкаф, два  стула  эпохи  бронтозавров,  а  также  кот  Ефим,
глубоко  уважаемый  мною  за  чуткость.  Не  в  пример моим лучшим друзьям и
знакомым, он стремился быть человеком...
     Таня жила в соседней комнате.  Дочка  болела,  выздоравливала  и  снова
заболевала.
     Мой друг Бернович говорил:
     -- К  тридцати  годам у художника должны быть реше! гы все проблемы, За
исключением одной -- как писать?
     Я в ответ заявлял,  что  главные  проблемы  --  неразрешимы.  Например,
конфликт отцов и детей. Противоречия между чувством и долгом...
     У нас возникала терминологическая путаница.
     В конце Бернович неизменно повторял:
     -- Ты не создан для брака...
     И все-таки десять лет мы женаты. Без малого десять лет...
     Татьяна  взошла  над  моей жизнью, как утренняя заря. То есть спокойно,
красиво, не возбуждая  чрезмерных  эмоций.  Чрезмерным  в  ней  было  только
равнодушие.  Своим  безграничным  равнодушием  она  напоминала явление живой
природы...
     Живописец Лобанов праздновал именины своего хомяка. В мансарду с  косым
потолком  набилось человек двенадцать. Все ждали Целкова, который не пришел.
Сидели на полу, хотя стульев  было  достаточно.  К  ночи  застольная  беседа
переросла в дискуссию с оттенком мордобоя. Бритоголовый человек в тельняшке,
надсаживаясь, орал:
     -- Еще раз повторяю, цвет -- явление идеологическое!..
     (Позднее  выяснилось,  что  он  совсем  не  художник,  а  товаровед  из
Апраксина Двора.)
     Эта   невинная   фраза   почему-то   взбесила   одного    из    гостей,
художника-шрифтиста.  Он  бросился па товароведа с кулаками. Но тот, как все
бритоголовые мужчины, оказался силачом и действовал решительно. Он мгновенно
достал изо рта вставной зуб на штифтовом креплении... Быстро завернул его  в
носовой платок. Сунул в карман. И наконец принял боксерскую стойку.
     К  этому  времени  художник  остыл. Он ел фаршированную рыбу, то и дело
восклицая;
     -- Потрясающая рыба! Я хотел бы иметь от нее троих детей...
     Таню  я  заметил  сразу.  Сразу  запомнил  ее  лицо,  одновременно   --
встревоженное  и  равнодушное.  (С  юных  лет  я  не  понимал, как это могут
уживаться в женщине безразличие и тревога?..)
     На бледном лице  выделялась  помада.  Улыбка  была  детской  и  немного
встревоженной.
     Далее  --  кто-то  пел,  старательно изображая вора-рецидивиста. Кто-то
привел  иностранного  дипломата,  оказавшегося   греческим   моряком.   Поэт
Карповский  изощренно лгал. Говорил, например, что его выгнали за творческое
хулиганство из международного Пен-клуба... Я взял Татьяну за руку и говорю:
     -- Пошли отсюда!
     (Лучший способ побороть врожденную неуверенность -- это  держаться  как
можно увереннее).
     Таня  без  колебаний  согласилась.  И  не  как заговорщица. Скорее, как
примерное дитя. Юная барышня, которая охотно слушается взрослых.
     Я шагнул к двери, распахнул ее и обмер. Впереди блестела пологая мокрая
крыша. На фоне высокого бледного неба чернели антенны.
     Оказывается, в мастерской было три двери. Одна вела к лифту. Другая  --
в недра отопительной системы. И третья -- на крышу.
     Возвращаться  не  хотелось.  Тем  более  что, судя по окрепшим голосам,
вечеринка приближалась к драке. Помедлив, я шагнул  на  громыхающую  кровлю.
Таня последовала за мной.
     -- Давно,  --  говорю,  --  мне  хотелось  побыть в такой романтической
обстановке.
     Под  ногами  у  меня  валялся  рваный  башмак.  Печальная  серая  кошка
балансировала на остром гребне.
     Я спросил:
     -- Бывали раньше на крыше?
     -- Никогда в жизни, -- ответила Таня. Добавив:
     -- Но я всегда ужасно завидовала Терешковой...
     -- Там,  -- говорю, -- Казанский собор... За ним -- Адмиралтейство... А
это -- Пушкинский театр...
     Мы подошли к ограде. Далеко под нами шумел вечерний город. Улица сверху
казалась безликой. Ее чуть оживляли наполненные светом трамваи.
     -- Надо, -- говорю, -- выбираться отсюда.
     -- По-вашему, драка уже кончилась?
     -- Не думаю... Как вы сюда попали? Ну, в эту компанию?
     -- Через бывшего мужа.
     -- Он что, художник?
     -- Не совсем... Подлецом оказался. А вы?
     -- Что -- я?
     -- Как вы сюда попали?
     -- Меня заманил Лобанов. Я у него картину приобрел из снобизма.  Что-то
белое...  с  ушками... Вроде кальмара... Называется "Вектор тишины"... Среди
них есть талантливые живописцы?
     -- Да. Например, Целков.
     -- Это который? В джинсах?
     -- Целков -- это который не пришел.
     -- Ясно, -- говорю.
     -- Один повесился недавно. Его звали -- Рыба. Прозвище такое... Так  он
взял и повесился.
     -- О, Господи! Из-за чего? Несчастная любовь?
     -- Рыбе было за тридцать. Его картины не продавались.
     -- Хорошие картины?
     -- Не очень. Сейчас он работает корректором.
     -- Кто?! -- вскричал я.
     -- Рыба. Его удалось спасти. Сосед явился к нему за папиросами...
     -- Надо,  --  говорю,  --  выбираться.  Мелко  ступая,  я приблизился к
чердачному окошку. Распахнул его. Протянул девушке руку:
     -- Осторожно!
     Таня легко скользнула в оконный проем. Я последовал за ней. На  чердаке
было  темно  и  пыльно.  Мы  перешагивали  через  обернутые  войлоком трубы.
Нагибались под бельевыми веревками. Достигнув  черной  лестницы,  спустились
вниз. Затем проходными дворами вышли к стоянке такси.
     Шел  дождь,  и я подумал: вот она, петербургская литературная традиция.
Вся эта хваленая "школа" есть сплошное описание дурной погоды. Весь "матовый
блеск ее стиля" -- асфальт после дождя...
     Затем я спросил:
     -- Как там ваши папа с мамой? Волнуются, наверное? Уже лет пятнадцать я
неизменно задаю  симпатичным  девушкам  этот  глупый  вопрос.  Три  из  пяти
отвечают:
     "Я  живу  одна. Так что волноваться некому..." Этого-то я и жду. Старая
истина гласит: на территории врага сражаться легче...
     -- Нет у меня родителей, -- печально ответила Таня.
     Я смутился.
     -- Простите, -- говорю, -- за бестактность...
     -- Они  живут  в  Ялте,  --  добавила  Таня,  --  папаша  --  секретарь
райкома... Тут подошла машина.
     -- Куда ехать? -- не оборачиваясь, спросил шофер.
     -- Дзержинского, восемь.
     Водитель недовольно шевельнул плечами:
     -- Пешком могли дойти.
     -- Рассчитаемся, -- говорю... Водитель повернулся и отчеканил:
     -- Благодарствуйте, сударь! Век нс забудем такой доброты...
     Мы  подъехали к Таниному дому. Кирпичный фасад его на метр выдавался из
общей шеренги. Четыре широких викторианских окна были соединены перилами.
     Водитель развернулся и уехал, сказав:
     -- Ауф видер зеен...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1097 сек.