Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом



  Мне было тогда лет двенадцать, Феликсу -- к тридцати, и он говорил, что
станет брать меня в свои компании при условии, что я смогу спокойно отжаться
тридцать раз от пола и двадцать раз присесть на каждой ноге. Как он.
  И  я  по  утрам и  вечерам  до дрожи  в  локтях отжимался  от пахнущего
мастикой пола, считая сдавленным голосом:  "...пятнадцать... шестнадцать..."
Потом  я  отлеживался  на  шелковистом  прохладном  паркете  и  старался  не
прозевать мягкие шаги  матери  в коридоре  --  чтобы  она не застала  меня в
цыплячьей  бессильности и не огорчалась. "Ну, сколько сегодня? -- спрашивала
мать, когда  я, сдерживая дыхание, шел мимо  нее  в ванную. -- Продвигается?
Быстренько  умывайся  и иди  завтракать, я уже суп погрела". Мать  старалась
придерживаться традиции, заведенной в доме ее отца: "Завтрак съешь сам, обед
раздели  с  товарищем,  а ужин  отдай врагу".  Были  у  нее и другие твердые
заповеди.
  Я подчистую съедал завтрак,  дважды в  день пил  вонючие пивные дрожжи,
чтобы  набрать  вес,  тайком  от матери  выпячивал  на ночь  нижнюю челюсть,
стискивал  зубы и заматывал  голову, как  при флюсе, полотенцем, чтобы иметь
волевой подбородок и характер, но утром обнаруживал подбородок съехавшим  на
прежнее  место, а локти все  так же  начинали дрожать на десятом  отжиме  от
пола.
  ...Условия старшего брата я выполнил к четырнадцати годам, когда уже не
стало  матери,  но Феликс  как-то  рассеянно  выслушал про  мои  достижения,
похвалил,  обещал  в  ближайшее  время   устроить  мне  экзамен  и  уехал  в
Загородный, к своей второй жене Лиле, где и пропал надолго.
  Друзьям,  которым  я  много  и смачно врал  про  похождения  Феликса, я
сказал, что экзамен сдан в лучшем виде и теперь-то старший брат возьмет меня
в компанию -- мы  с ним погуляем на  славу. А  потом, может  быть,  я вообще
перееду к нему жить -- он приглашал...
  Феликс приехал,  когда меня собирались исключить из  школы и нужно было
идти на педсовет.
  ...Я подрался в  раздевалке с  сыном нашей нянечки, и она,  огрев  меня
шваброй, провопила в гулком вестибюле: "Ах ты, паршивец! Мать в гроб загнал,
а теперь моего сына искалечить хочешь!.."
  Я пообещал нянечке, что скоро убью ее, и пошел на Синопскую набережную,
чтобы обдумать, как это лучше сделать. В школе я почему-то пытался скрывать,
что у меня умерла мать.
  Я просидел среди  штабелей бревен до темноты, и когда фонари  на правом
берегу Невы перестали расплываться у меня в глазах, я  взял портфель и пошел
на чердак большого дома на Мытнинской.
  Меня поймали и привели домой на четвертый день.
  Феликс приехал на пятый.
  Он сидел  возле дубового обеденного  стола,  курил, что-то  отрывисто и
гневно говорил мне, а я, стоя  у  окна, слушал,  как поскрипывает у меня под
ногами паркет, и почему-то больше не боялся брата.
  Я тогда, конечно, не знал,  что в  тот период у Феликса все  было очень
непросто в жизни.
  Я находился в том  неудобном для  окружающих возрасте, который  принято
называть переходным...

  Я надеваю ватник и выхожу на улицу за дровами.
  Да,  мне  тогда  было четырнадцать,  когда  я подумал,  что  неплохо бы
покончить жизнь самоубийством. Свести, как пишут в книгах, счеты с жизнью.
  Я сидел на подоконнике  и  смотрел на  пустынный двор,  где  пузырились
лужи.  Отец был  в театре. От  мысли,  что я никому  не нужен, мне  делалось
невыразимо горько и  грустно. Конечно,  надо  кончать  с  этой  затянувшейся
шуткой,  думал  я.  Раз! -- и  готово.  Вот тогда  они  попрыгают, всплакнут
горючими  слезами.  Под   "ними"  я  подразумевал  отца,  сестер,   братьев,
племянника Димку и одноклассницу Ирку Епифанову.
  Правда, насчет слез  племянника я сильно сомневался:  он по малолетству
мог и не понять, какого гениального дядьки лишился, а только обрадовался бы,
что  можно   наконец  растащить  мои  карандаши,  альбомы  с   самолетами  и
раскурочить  мои  самодельный карманный приемник, но  с  годами бы до  него,
безусловно, дошло, что своим нытьем и приставанием он омрачал жизнь великого
человека,  и уж тогда  угрызения совести  не давали  бы ему  покоя  до самой
смерти. Н-да...
  Я покачивал ногой в рваном тапке и прикидывал способы сведения счетов с
жизнью.  Топиться  и застреливаться не хотелось.  Утопишься в  Неве  --  фиг
найдут. Застрелиться нечем. Валялась, правда, под ванной старая  поджига, но
с ее хилой  убойной силой скорее  выбьешь себе  глаз  или  повредишь в мозгу
какие-нибудь нервы. Жить же одноглазым уродом было бы еще тошнее.
  Можно  еще  отравиться,  думал  я.  Но тоже  дело сомнительное.  Рези в
желудке,  предсмертные   судороги,  синяя  физиономия...  Да  разве  найдешь
настоящий цианистый калий  или яд  африканской кобры.  Не найдешь.  Придется
травиться каким-нибудь  вонючим дустом, а  потом орать  два часа:  "Спасите!
Помогите! Жить хочу!.."
  Нет,  лучше  повеситься.  Торжественно  и  благородно.  Как  Есенин.  В
гостинице "Англетер". Отец говорил, что он в тот  день играл там на бильярде
и все видел  своими глазами. Многие плакали.  Вот и я так же: голову в петлю
-- и порядок! Вы  все тяготитесь  мною? Пожалуйста! Вот  я лежу  -- в черном
фраке, цилиндре и белой манишке.  Отрешенный от  всего  земного, и  на  моих
устах застыла горькая усмешка.
  Фрак, цилиндр и манишка лежали в большой  пыльной коробке на антресолях
-- их притащил Юрка, когда еще играл в самодеятельности Евгения Онегина.
  Хорошо  бы еще белую розу в петлицу, фантазировал  я. Чтобы та, которая
посмеялась над моими стихами, уронила на нее запоздалую слезу раскаяния.
  Я представлял,  как за  гробом идет наш класс,  вся наша  школа, рыдают
родственники, пошатываясь, бредет  в черном платке Ирка Епифанова. "Боже! --
заламывает она руки. -- Почему  я не поверила, что он сам решил для меня все
задачки по  физике? Весь  учебник, на  целый год  вперед!.." За гробом несут
венки,  мой  табель с  единственной тройкой  по пению,  почетную  грамоту  в
бронзовой  рамке  --  за лыжный  кросс.  "Какой  это был  ученик!  -- плачет
классная  воспитательница. -- Какие  он писал стихи!  Второй  Пушкин!.."  На
крышке гробы лежит моя старая школьная  фуражка с надраенной кокардой. Тяжко
бухает оркестр. Траурная  процессия  выворачивает  на  Невский  -- к  Лавре.
Перекрыто движение. "Кто?  Кто это  скончался?"  --  тревожно шепчутся люди.
"Загубили, не уберегли... -- горестно вздыхают в  толпе. -- Была бы жива его
мать, она бы такого не допустила".
  Рыдают Верка с Надькой -- зловредные сестрицы: "Ах, зачем мы заставляли
его бегать за картошкой и  выносить ведро... Зачем  мы поднимали его в  семь
утра,  чтобы он сходил в  молочную кухню и  отнес Димку  в ясли? Прости нас,
Тимоша!.."
  Братья  держат  под  руки  отца. По  их щекам  медленно  катятся слезы.
"Почему я не взял  его пожить к себе? -- хмурится  Феликс. -- Ведь  ему было
так тяжело в этом аду, где две комнаты на восемь человек..."
  "Зачем я  позволял,  чтобы  мне  звонила  эта глупая  театралка  Ядвига
Янцевна? -- низко опускает голову отец. -- Она бы никогда не смогла заменить
ему мать. А он был такой ранимый. Прости, сынок..."
  Я  вытирал  слезы  и  пытался  проглотить  комок   в  горле.  Да!  Надо
повеситься. В ванной. Когда все лягут спать...
  Какой же я был идиот.
  ...Потом я лежал на  диване лицом к стене, горела  настольная  лампа, и
отец  тихо ходил по комнате, останавливаясь и прислушиваясь. Есенина из меня
не получилось. Мне было стыдно, и  я делал вид, что сплю. На кухне шептались
сестры.
  Женщина с  высоким голосом  вскоре  перестала звонить нам,  и  однажды,
когда уже пришла весна и мы  с отцом резали над  тазиком проросшую картошку,
подготавливая ее к посадке на огороде, он долго молчал,  с  хрустом разрезая
клубни и хмуро разглядывая их, и сказал неожиданно тяжелым голосом: "Неужели
ты думал, что я маму забыл? Не забыл, Иван Иванович..." И отложив блеснувший
солнцем нож, пошел курить на кухню. Я слышал,  как он открыл там кран и взял
из сушилки чашку.
  Да, уникальный я был идиот...

  Я захожу с дровами в избушку и топаю валенками, чтобы  стряхнуть  с них
снег. Феликс рассказывает, как  он пытается  вытравить  из своих сотрудников
рабскую философию.  Молодцов, оседлав стул,  с улыбкой слушает его. Он любит
Феликса, я знаю. Я тоже люблю, хотя и всякое бывало: братья.
  Мы начинаем укладываться спать. На улице  метель, и завтра нам придется
туго. Будем вновь разгребать  дорожки,  протаптывать  тропинки и вытаскивать
из-под снега бревна. Феликс, позевывая, листает журнал "ЭКО". Он обещает еще
часок приглядеть за печкой.
  Я снимаю  с веревки  нагревшийся  спальный  мешок, желаю всем спокойной
ночи  и иду в прохладную, примыкающую  к кухне  комнату. Мне  хочется побыть
одному.
  Комната маленькая,  сыроватая,  с отставшими от стен  обоями,  но летом
уютная и привлекательная  --  в  ней  стоит зеленоватый мрак и прохлада. Она
зовется девичьей.
  Ее выстроили для себя сестры.  Я помню, как,  замотав головы  платками,
они тюкали трамбовками хрустящий шлак, который сыпал в опалубку вперемешку с
бетоном отец. Наверное, помогали и  Феликс  с Юркой, но я вижу только сестер
-- они  стоят  на высочайших,  как мне  кажется, лесах  и, точно заведенные,
мелко кланяются стене: в руках у них колотушки. Отец выскребает из железного
корыта  цементный  раствор.  Меня  используют  для  мелких  поручений,  и  я
нетерпеливо  жду, когда мне разрешат залезть наверх, приподнять за блестящие
ручки обрубок бревна и шлепнуть им во влажно хрустящий шлак.
  Сестрам,  когда они строили себе  отдельную комнатку, было пятнадцать и
девятнадцать. Какие девицы будут сейчас тюкать трамбовками, чтобы  построить
себе комнату? Да никакие не будут.
  Я  ложусь  на скрипучий  диванчик, гашу свет и думаю  о  том, что  есть
наказания, которые посылает судьба, и есть испытания, которыми она проверяет
человека на стойкость. И надо уметь различать их, чтобы не впадать в панику.
Где-то я читал такое...
  Чем  были для моей матери смерти троих детей, блокада, тюрьма  Феликса,
послевоенная голодуха, безденежье  и многое другое, от  чего мать седела, но
не сгибалась?.. Наказанием? За что?
  Испытанием?  Но  сколько можно испытывать... И самое  главное:  во  имя
чего, если мать умерла рано, еще полная сил?
  А  быть  может, это  пример мужества, поданный нам, оставшимся жить? Не
надо  помнить  всегда  --  это  невозможно.  Хоть иногда вспоминайте.  И  вы
поймете, что ваши нынешние  беды -- не беды. А лишь неприятности, огорчения.
Беда -- это другое...
  Мы строим дом.
  В апреле, когда тропинки в снегу уже чернеют землей и с грядок сползает
зернистый искрящийся снег, приезжают наши сестры и жены.
  Надежда начинает  ахать  еще  от калитки, дивясь новому срубу и размаху
строительства.
  Вера, обходя талые лужи и ступая на щепки,  оглядывает  со  всех сторон
уже законопаченный сруб и качает головой:
  -- Ну вы, мужики, даете! Ну вы даете! А какой большой!..
  -- Саня! Это вы все сами? -- не верит своим глазам Надежда. -- Когда же
вы успели? Ой, какие вы молодцы. Надо же...
  Пока идет осмотр строительства, мы гордо, но сдержанно улыбаемся и даем
пояснения. Конечно,  мы ждали  этой  минуты, когда наши  женщины  приедут  и
ахнут. Приятно чувствовать себя мужчинами, которые могут построить дом.
  -- Молодцы, молодцы!..
  -- Когда же они успели? Вроде и ездили не так часто...
  --  Ну да,  нечасто!  Я уже и забыла, когда мы с Саней в кино последний
раз ходили. То он на работе допоздна, то здесь.
  -- И  главное, бревна-то  какие толстые,  смотрите.  Настоящий рубленый
дом!
  -- А как комнаты будут расположены?
  --  Надо  ведь  еще  старый сломать. Нет, за это  лето им не успеть. Не
успеть вам, Феликс?..
  -- А второй этаж будет?




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1266 сек.