Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом



  -- Правильно! Бей своих,  чтобы чужие боялись! -- кричит  он, когда два
гроссмейстерца, не взяв меня в коробочку, сталкиваются лбами. -- Хорошо, что
мозгов  нет,  а то бы заработали сотрясение!  Женя, по ногам  бей!  По  мячу
всегда успеешь! Вперед, мужики! Я мысленно с вами! Молодцов, брось мяч, тебя
к телефону!..
  В  конце игры,  когда  разгром  "Гроссмейстеров"  очевиден,  Миша  тихо
смывается, приносит с колонки ведро холодной воды и встречает ледяным залпом
прорвавшегося к воротам Феликса. "Все! Ничья! -- Миша накрывает мяч ведром и
садится сверху. -- Ничья!.."
  Такой вот у нас футбол.

  Мне было лет восемь, когда я впервые  столкнулся с понятием денег. Не в
смысле покупки мороженого или билетов на детский утренник, а несколько шире.
  В то лето я узнал из разговоров взрослых, что  скоро наступит коммунизм
и в магазинах все будет  бесплатно.  Я  помню, как  мы с приятелем наскребли
мелочи и отправились в магазин за слойками, но по  дороге смекнули, что есть
резон подождать коммунизма, который объявят, возможно, уже завтра,  и  тогда
мы  отоваримся  не  только слойками,  а  мороженым, вафлями и карамельками в
жестяных  коробочках.  Мы  легли  на  полянке   невдалеке  от  магазина   и,
прихлопывая кузнечиков ладошками, стали  обсуждать  всевозможные покупки. Мы
уже дошли в мечтах до "Побед"  и ЗИСов, когда приятель не вытерпел и побежал
к тетке,  косившей траву по канаве, чтобы узнать,  с  какого же дня начнется
бесплатная выдача и будут ли давать детям.
  Я  видел,  как  тетка  замерла, выслушивая  моего приятеля, перевернула
блеснувшую на солнце косу, что-то сказала  и стала  сердито  вжикать по  ней
брусочком. Приятель, оглядываясь и спотыкаясь, побежал обратно.
  Потом мы ели пышные слойки с сахарной пудрой и  смотрели из кустов, как
паровоз въезжает на поворотный круг и крутится  на нем,  нетерпеливо стреляя
паром.
  Что такое  коммунизм,  мне вскоре  популярно  объяснил Феликс. Я  понял
только одно: всего будет так много, что никто не захочет тащить  в  свой дом
барахло, которое надо  чинить, охранять и протирать влажной тряпочкой. Нужна
тебе  машина -- берешь напрокат и едешь. Нужен костюм или пальто на  зиму --
получай. Поносишь, потом отдашь. То же с велосипедами и спиннингами. Конфеты
и вафли будут лежать  штабелями, и никто не станет считать, сколько ты взял.
Хочется  --  ешь. Машины  будут добывать  уголь, варить и  отливать  металл,
колоть дрова и подметать улицы. Мы будем только нажимать кнопки и улыбаться.
  Феликс особенно уповал на могущество техники.
  Ему было тогда двадцать  пять лет, он работал радиомехаником  в порту и
вечерами  мастерил  телевизор  "КВН". Я  садился рядом  с ним  на  низенькой
табуретке  и  ждал,  когда  брат  попросит  меня  что-нибудь  подержать  или
принести. "Да не суетись ты,  --  одергивал  меня Феликс. -- Возьми спокойно
проводок  и  держи.  Вот  так.  -- Он  отдувал едкий  канифольный  дымок  и,
загадочно  взглянув  на меня, рассуждал: -- Вот  будет у меня  сын, дам  ему
вместо игрушек трансформатор -- пусть привыкает к технике.  Или дрель. Какая
ему разница, чем играть..."
  Тот  первый  "КВН" с маленьким зеленоватым экраном прожил в нашей семье
долго.  Мать сделала для  него холщовый чехол с вышитой на  месте  кинескопа
тройкой скачущих коней и, когда вечером приходили соседи со своими стульями,
торжественно снимала его и щелкала ребристой ручкой...
  Феликс  в  то  время  за  два года одолел три курса электротехнического
института. Но дальше учиться  ему стало неинтересно, и он зарылся  в книги и
самодельные приборы. Феликс "искал направление" и за год поменял восемь мест
работы. В девятом он нашел то, что искал. Но пришлось оформиться подсобником
-- иных вакансий не было. Феликса переполняли идеи и мало  волновало, кем он
числится.
  Через  год  его назначили  ведущим инженером.  В трудовой книжке  так и
записано: переведен из подсобных рабочих в ведущие инженеры лаборатории в"--
670.
  Об этом я узнал совсем недавно.

  Мы строим дом.  Дело дошло до стропил, на  которые ляжет крыша. Это уже
не шутки.
  Если залезть на вершину сруба, то увидишь под собой  крышу старого дома
с  законченным  квадратом  трубы.  Дом  стоит, как  в  просторной коробочке,
обнесенный  толстыми бревенчатыми  стенами, и  ему,  наверное,  грустно.  Он
догадывается, что дни его сочтены, и новая крыша, высокая и  шиферная,  даст
приют этим людям, которых так хорошо знает.
  Планки,  прижимающие  влажный  от моросящего  дождя  рубероид,  поросли
мохом. Краска на стенах облупилась, и доски отливают сизым голубиным цветом.
Наш старичок нахохлился и угрюмо смотрит в землю. Хотя  какой он старичок?..
Мой ровесник, ему нет и тридцати.
  Ко мне  наверх  поднимается Феликс  и,  ухватившись  рукой  за  укосину
стропил, смотрит вниз.
  -- Вот бы отец порадовался, -- стараюсь бодриться я. -- Такой домина...
  Феликс   молчит.   Наверное,   он  представляет   отца,  с   удивлением
оглядывающего нашу постройку. "Угу..." -- говорит он, и я начинаю спускаться
.
  Феликс наваливается грудью  на стропилину и смотрит вниз, на залатанную
крышу.   Его  недвижимая   фигура  в   старом  отцовском   макинтоше   долго
вырисовывается на фоне серого вечернего неба...
  И никто не знает,  что Феликс умрет  через два года, вскоре после того,
как мы построим дом. Дом, которым он хотел всех нас соединить.
  И вот приходит время разбирать остатки старого дома. Комната. Кухня.
  Мы решаем делать это в  будни,  узким  кругом.  Еще  с вечера приезжает
Феликс. Последняя ночевка в старых, много видевших стенах. Завтра этого дома
не будет...
  Феликс  ходит  по  комнате,  заложив  за  спину  руки.  Поскрипывают  и
прогибаются   половые  доски.  Мы   не   спеша   готовимся   к  ужину.  Брат
останавливается и трогает рукой потолочную балку, с которой свисает лампочка
на шнуре. И я не знаю, о чем он думает: о том ли, что балка прочная и завтра
легко  не дастся, или  вспоминает, как много лет  назад вошел  с окаменевшим
лицом в эту комнату, чтобы попрощаться с матерью.

  ...Июль  стоял  синий,  знойный,  и  мать  все  откладывала  поездку  в
Ленинград для сдачи  крови.  Она чувствовала себя  неважно, но  откладывала.
"Успеется, Коля, успеется, -- мать пила пахучие капли и, посидев в  тенечке,
шла  стирать  пеленки  внука.  -- Куда я сейчас по жаре поеду? Наш пункт  на
ремонте, надо искать другой. Димка капризничает, Надежда  еле ходит,  того и
гляди молоко пропадет. Вот дождь пойдет, и я съезжу. Дотерплю..."
  -- Шура, ты  с этим делом не шути! --  сердился отец. -- Уже неделю как
просрочила. Я по себе помню: организм облегчения требует -- привык. Давай  я
с тобой съезжу .
  Надежда  спала  как  сурок,  днем ходила с  изможденным лицом,  и  мать
вставала по ночам к плачущему внуку. Я ночевал на чердаке.
  В то утро отец ушел за грибами один, не добудившись меня.
  Но через час его вытолкнула из леса неведомая сила, и он уже подходил к
калитке,  когда  я  с сандалиями в руках  выбегал с участка,  чтобы  вызвать
"скорую".
  "Мама умирает!.." -- только и успел  крикнуть я, и отец, охнув,  бросил
корзинку и побежал к дому.
  ...И потом в автобусе,  когда мы  ехали с кладбища, кто-то сел рядом со
мной  и попытался привлечь  к  себе. Я не хотел, чтобы меня жалели, и  хмуро
повернулся  к окну.  Я  еще надеялся, что это сон.  Снились  ведь  и  раньше
кошмары.
  "Да-а,  -- вздохнули сзади, когда  ветки деревьев перестали хлестать по
крыше  автобуса и мы выехали  на шоссе.  -- Блокада  свой  оброк собирает...
Такая молодая -- пятьдесят семь лет..." И я услышал то, что уже знал: матери
требовалось вовремя сдать кровь. Восемьсот граммов. Привычка.
  Мне еще долго чудилось при виде женщины в кремовом  плаще, что это идет
мама своей легкой походкой. Сейчас она подойдет...

  Феликс поскрипывает полом, иногда останавливается и отрешенно смотрит в
угол  комнаты или  на  стол.  Саня, не замечая никого, режет  хлеб.  Никола,
закусив  губу,  бьет на кухне  мух.  "Ах ты, собака! -- лупит он журналом по
стене. -- Будешь у меня знать!.."
  Я  выхожу на  улицу. Сквозь листву пробивается от дороги свет.  Темнеет
погреб раскрытой дверью. Скамейка. Лужи. Покосившийся местами забор. Сколько
всего было на этом участке земли...
  Стукает  калитка, и я слышу  негромкие голоса сестер. Вот так  новость!
Приехали на ночь глядя.
  -- Чего это вы?..
  -- С домом попрощаться...
  --  А  мы как раз за стол садимся, -- я целуюсь  с ними  в  темноте. --
Идите, я сейчас.

  Утром мы  разводим  костер  и  несем  к  нему старые  тряпки,  матрацы,
обувь... Сестры заступаются за некоторые вещи, но Феликс неумолим:
  -- Сжигаем все, что горит. Кроме того, что на нас и постельного белья.
  -- Постой,  Феликс...--  испуганно  смотрит  Никола.  -- А  инструмент?
Топоры, стамески...
  -- Инструмент оставляем, балда!
  Никола веселеет и переносит в погреб свои чемоданы.
  -- А буфет? Он же еще хороший...-- плачется Надежда.  --  Жалко. Посуду
будет некуда ставить. И табуретки...
  Феликс отходит от дымящегося костра и долго трет глаза.
  -- Надежда! -- говорит он. --  Если вы приехали торговаться из-за этого
барахла, то чешите обратно. Буфеты, табуретки, тапочки...
  --  Правильно!  -- Саня  весело  бросает в  костер  охапку  заскорузлых
пиджаков и рваное сомбреро. -- Чего в новый дом тащить! Наживем!
  Сестры удручены, но спорить дальше не решаются.
  Феликс не спеша тягает к костру старые вещи.
  На  дверном  косяке --  частые поперечные царапины. Стершиеся  имена  и
даты. Феликс  осторожно выбивает дверную коробку и несет ее  на  улицу. Мы с
ним  склоняемся  над  крепким  еще четырехугольником  и  пытаемся  разобрать
надписи.  Тяжело...  "Оставим, -- говорит Феликс. -- Что-то надо оставить от
старого дома". Он несет коробку в погреб и прислоняет к стене.
  Мы с Молодцовым терзаем крышу. Никола  уворачивается от летящих досок и
носит их к забору.
  Доски легкие и желтые. Они служили потолком на чердаке. Некоторые сучки
и щелки с застывшей смолой кажутся мне знакомыми.
  ...Ты лежишь на сене у открытого окна и смотришь, как у потолка мечется
случайно  залетевшая бабочка.  Оса, которую лучше  не  трогать, прилипает на
мгновение к теплой доске и с жужжанием  устремляется дальше. "Тимошка, ты на
чердаке? -- зовет мать. -- Иди клубнику есть".
  Доски  легкие  и  желтые. Я  отрываю их,  переворачиваю  и  разглядываю
рисунок. Да, они мне знакомы.
  У меня в руках  кожаная  коричневая сумочка.  Мягкая  и пухлая. Как она
оказалась на чердаке?.. Слабый запах духов "Красная  Москва", знакомый мне с
детства.
  Бумаги.
  "Ой, облигации, наверное, здесь! -- радуется находке  Надежда.  -- Надо
же! А мы с папой весь дом тогда обыскали. На чердаке нашел, да?"
  Я  осторожно   выкладываю   на  стол   конверты,   блокнотик,   книжицы
удостоверений, пачку каких-то квитанций, потрепанные ноты, бумаги и бумажки.
Нет, облигаций в сумочке нет. Есть документы.
  Маленький, незнакомый нам архив.
  Старая-старая записка.  Очень старая. "Шура, я  буду  жать тебя сегодня
вечером в конце Астраханской. Николай".
  Большое   вишневое   удостоверение.   "Северная   правда".    Кострома.
"...состоит   на  службе  в   редакции   газеты   в  должности   корректора.
Действительно  по  1  октября 1927 г.". Такое же удостоверение  на имя отца,
только должность другая -- технический секретарь.
  --  Это когда  батя  матушку из  Тамбова увел, --  задумчиво  улыбается
Феликс.  -- В Ленинграде ее первый муж преследовать  начал, и батя увез ее в
Кострому. А через год Бронька родился и они вернулись...
  Удостоверение  члена Осоавиахима с  маленькими разноцветными марочками.
Удостоверение  "Почетный  донор СССР".  "...награждаются  лица,  многократно
сдававшие кровь для спасения жизни раненых бойцов и командиров Красной Армии
и гражданского населения..."
  Письмо  отцу. Автор неизвестен, есть только номер московского телефона,
служебный. Не письмо даже -- записка.
  "Дорогой Ник. Павлович!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0995 сек.