Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом



  Пользуясь  случаем,  посылаю  вам сердечный  привет  и пожелания  новых
успехов в работе и крепкого здоровья. Как-то все срывается с командировкой к
вам, но надеюсь, что в этом году все же смогу побывать в ваших краях.
  Ник. Павл. Черкните несколько строк о себе, о своем быте,  об отношении
к Вам. Не скрывайте и не стесняйтесь, Вы заслужили, Ник.  Павл., чтобы к Вам
было человеческое отношение и постоянная забота. Вы много сделали для партии
и  народа.  Да,  да!  Не преуменьшайте  и  не  принижайте своего  труда.  Он
благородный   и  непосредственно   помогает   великому  делу   строительства
коммунизма.
  Крепко жму руку, с приветом...
  подпись (размашиста и непонятна)".
  На этом же листе отцовской рукой написано: "Шура, если я умру, обратись
к нему -- он поможет".
  Записка переходит  из рук  в руки,  и мы пытаемся  угадать подпись,  но
тщетно. --"Надо же, -- удивляемся мы,  -- на бланке ЦК КПСС.  Кто же  у него
там был знакомый? Никогда не слышали".
  Я вспоминаю, как  мы все мыкались в  нашей  квартире на  2-й Советской.
Феликс писал куда-то,  просил  поставить нас в особую очередь или дать жилье
до  подхода.  Приходили комиссии, составляли  акты.  Депутат, задевая шляпой
пеленки, пугливо пробирался по коридору  школьный родительский комитет давал
мне какие-то ходатайства. Отец вместе  со всеми  подписывал письма и ехал на
дачу -- мерзнуть до  поздней осени в нашей  избушке.  Прав ли он был, что не
написал коротенькое письмо в Москву? Не знаю Не мне его судить.
  Еще одно письмо -- треугольное, на бумаге в косую линейку, датированное
1946  годом, и с  овальным  штемпелем  "Доплатное". Это  что такое?  Детский
почерк, почти каракули. Я читаю вслух.
  "Привет из далекого Приемника Распряделителя.
  Добрий   день   или  вечор,   дорогой  Николай  Павлович  и  Александра
Александровна. Хочу перыдать свой гарачый прывет что меня отправляют в спеть
дет дом.  Нас от везили в дет дом 27 октября я буду писать вам письмы из дет
дома буду вычица в третьим класе на  пяцерки  и  пишите мне почасте письмы и
больше  нима   чаго  писать  до  свиданя  Николай  Павлович   и   Александра
Алескандровна жму крепка вашы руки. Дасвидание".
  -- А-а! Это Петро!  Петруша!  -- вспоминают сестры. -- Феликс, помнишь?
Беспризорник, папа его в командировке подобрал. Он у  нас  долго  жил, они с
Юркой на полу спали.
  -- Помню, -- кивает Феликс и берет письмо.  -- Батя его привез --  вот,
говорит, подобрал на станции. Мать пацана приняла, а батю выставила. Решила,
что  пацан его, нагулял где-то. Батя всю  ночь под  окнами ходил, просил нас
открыть. А парень грязный, оборванный,  мать заплакала, стала  его в  ванной
мыть, воду включила и вышла,  а он пальцем кран затыкает  -- боится, что вся
вода вытечет. Помню я этого Петруху, исчез потом куда-то...
  -- Ну не пропал же, -- говорит Вера. -- В детдом все же забрали...
  Я  разбираю  обратный  адрес  на  письме.  "Барановичская  область,  г.
Новогрудск, ул. Ленина, Д. П. Р. МВД". Ни имени, ни фамилии.
  Где сейчас этот Петруха?  И Петруха  ли? Вспоминает ли  он хоть иногда,
как в детстве попал в  Ленинград и жил в большой семье у Николая Павловича и
Александры  Александровны? А  может, он нашел своих  родителей  и все у него
хорошо? И хочется верить, что так оно и случилось. Хочется верить...
  Сестра  берет  твердый  лист  бумаги,  сложенный вдвое,  разворачивает.
Стихи. Ольга Берггольц. Четкий почерк матери, чернила.
  Мы говорим из Ленинграда...
  Здесь утро, солнце и Нева...
  Полна сентябрьской прохладой,
  В садах колышется листва.
  И золотые шпили блещут
  В прозрачной, грозной тишине.
  И чайки розовые плещут
  Крылом точеным по волне.
  Все так же царственно спокоен,
  Овеян часом тишины,
  Наш город -- труженик и воин --
  Встречает новый день войны...
  ...........................................
  Еще лист со стихами. Опять Ольга Берггольц.
  Теперь -- карандаш. И почерк не такой четкий, слабый.
  Дарья Власовна, еще немного,
  День придет -- над нашей головой
  Пролетит последняя тревога
  И последний прозвучит отбой.
  И такой далекой, давней-давней
  Нам с тобой покажется война
  В миг, когда толкнем рукою ставни,
  Сдернем шторы черные с окна.
  ..............................................
  На обоих листах даты: 1941 год.
  Надежда откладывает стихи и хлюпает носом:
  -- Ничего не помню. Ничего...
  -- Ну ладно, ладно, -- прижимает ее к своему плечу Саня. -- Ладно.
  Блокаду Надежда  не помнит,  сколько  ее  ни  расспрашивай.  Она помнит
только, как в июне  сорок пятого ее нес по Невскому военный на  руках, играл
оркестр, летели букеты цветов, а мать бежала где-то рядом и плакала. Надежда
думала, что мать боится  потерять ее,  и кричала, обхватив  военного за шею:
"Мамочка, я здесь! Не плачь, мамочка, я здесь!"
  ...Мы  продолжаем  разбирать  документы.  Удостоверения  к  материнским
медалям. Вот они, оказывается, где...
  Орденская книжка 1945 года.
  "...Орден "Материнская слава" в случае смерти матери вместе с орденской
книжкой остается в семье для хранения как память".
  Я собираю разложенные  на столе бумаги  и  кладу их обратно в  сумочку.
Сохраним.

  ...Я  сижу  на  скамье в предбаннике  и смотрю  в приоткрытую  дверь на
улицу.
  Я уже намыл  и напарил сына, и теперь он, с платком на голове, пьет  на
веранде  чай.  Жена рассказывает  ему,  как наш Джуль бился  сегодня с двумя
забежавшими на участок собаками.
  Сын  прихлебывает   из  блюдечка,  слушает   и  порывается  свистеть  в
позеленевшую  гильзу, которую я выкопал в  огороде.  "Не свисти, --  слышу я
голос жены. -- Денег не будет. И вообще дай ее сюда. Знаю, что дедушки Коли.
Попьешь чай, отдам".
  Я зачем-то  наплел сыну, что мой отец оборонял наш участок от фашистов,
и теперь сын не расстается с гильзой и требует от меня подробностей.
  Прихваченная  веревкой  дверь  поскрипывает  на  ветру,  в  щель  тянет
приятной прохладой, и в предбанник залетают первые желтые листочки.
  Бане, как и дому, уже шесть лет, и она слегка  потемнела внутри. Усохли
доски на  стенах -- в  ту осень мы спешили  и ставили  их влажными.  Немного
просела печка с закопченным котлом.
  Я редко топлю нашу баньку -- неинтересно париться одному.
  Нет Феликса. Его нет уже три года. И никогда больше не будет...
  Молодцовы приезжают  редко.  Саня, как  и предсказывал  Феликс, пошел в
гору,  и отпуск они проводят на юге. Они говорят, что грустят по Ленинграду,
по  нашему  тенистому участку, иногда звонят, поздравляют  с праздниками, но
выбраться из Москвы им не так просто -- там у них немного другая жизнь.
  Правда, прошлым летом Саня приезжал на несколько дней в командировку, и
мы с  ним ходили на  кладбище  -- к родителям и  Феликсу, а потом  парились,
вспоминали, как играли в футбол, строили дом... И нам было грустно.
  Старшая сестра Вера развелась с Удиловым, и  тот приезжал несколько раз
в ее  отсутствие  --  забирал  чемоданы  с  инструментами,  коробочки, долго
жаловался  на сыновей  и мою  сестру, я  молчал,  поил его  чаем,  предлагал
растопить баню,  но  он  отказался и уехал  поздней электричкой. Я помог ему
донести до станции чемоданы.
  Каменка, если плеснуть на нее из кружки, коротко взвизгивает и выдыхает
невидимый  пар. На  пол я набросал свежего сена, и оно  пахнет. Этому научил
меня Феликс. Он успел попариться в бане.
  Последние месяцы он жил в недостроенном доме, ездил отсюда на работу, и
все у него складывалось плохо.
  В  институт  пришел  новый  директор, занялся  реорганизацией, начались
интриги,  Феликсу  пришлось спасать свою лабораторию от распыления, добивать
очередной прибор и представать перед аттестационными комиссиями, где усердно
интересовались его образованием и прошлым.
  Феликс, как утверждали  очевидцы, вел себя  на этих  комиссиях дерзко и
непочтительно.
  Что  произошло у них  с  Лилей, никому не известно, но в тот год Феликс
вдруг замкнулся и стал жить на недостроенной  даче, встречая нас за  столом,
заваленным бумагами.
  Сестры  пытались улыбаться  Феликсу,  но улыбки  получались  нервные  и
холодные. "Что-то наш старший задурил, -- подбирались  они  к  разговору. --
Задурил..." Феликс отодвигал кресло, потягивался, глядя в высокий потолок, и
начинал  приводить себя в порядок: брился, влезал  в джинсы,  надевал свежую
рубашку и с улыбкой выходил на кухню.
  -- Я  хозяин своей жизни! -- Он протирал подбородок одеколоном  и бодро
оглядывал себя в зеркало, словно собирался на танцы. -- Как захочу, так ей и
распоряжусь. Так что не надо петь мне песен...-- он подмигивал Молодцову. --
Правильно, Саня?..
  Саня улыбался с  грустными глазами и шел в свою комнату, где на гвоздях
висела  рабочая одежда.  Иногда они  ходили  прогуляться на пару,  и  сестры
беспокойно качали головами и шептались.
  Зима в тот год стояла лютая, скрипучая, и Феликс возвращался вечерами с
работы, входил в темный остывающий дом, разводил огонь и готовил  себе кофе,
чтобы посидеть за бумагами.
  Я  приезжал к  нему  несколько  раз, он молча жал  мне  руку, пропускал
вперед и  шел за мной, плотно  закрывая двери. Мы вели неспешные  разговоры.
Говорил в основном он.
  -- Нет, все-таки ты неправильно живешь... -- Феликс поднимался с  новой
упругой тахты и  включал  переносной телевизор.  Я  видел,  что  ему приятно
принимать меня в уютной комнате с книгами, глобусом, столиком на колесиках и
привезенными из венгерской командировки магнитофоном  и  кофемолкой.  То  ли
Феликс  надеялся вернуться к Лиле,  то ли  не имел времени заехать к ней, но
весь  его гардероб умещался на двух плечиках, повешенных у двери, и от этого
просторная гостиная,  обитая смуглой,  как кожа метиса, вагонкой (мы травили
ее морилкой),  походила на  мастерскую  свободного философа, где страдают  в
одиночестве,  но радуются сообща. --  Да, я вчера думал о  тебе. Все-таки ты
неправильно  живешь,  --  Феликс  прищуривал  глаза и  смотрел  за  окно, на
заснеженный  участок. --  Тебе  надо  составить  замысел жизни.  Писать  так
писать, а не  пописывать. Бросить, например, все к черту, запереться  на три
месяца  и  написать  повесть.  Или  роман.  И  дневник  ежедневно  веди,  не
лодырничай. А  то статьи, рассказики... Брось  ты  эти компании --  Гарик из
консерватории, Марик из обсерватории...
  Я  говорил,  что уже  давно  не хожу  ни в  какие  компании,  и  Феликс
закуривал новую сигарету и щурился в бесконечность:
  -- Все равно... Тебе  надо упереться и вкалывать,  а вы привыкли щадить
себя. Нет, неправильно ты живешь...
  И  мне было жаль  брата: я почему-то думал, что неправильно живет он, а
не я  но сказать не решался.
  К Лиле он так и не вернулся.
  После внезапной смерти Феликса его лаборатория распалась.
  Новый начальник никого не называл вредителями и болванами, не беспокоил
ночными телефонными  звонками, с сотрудниками был вежлив, но работать  вдруг
стало неинтересно, и многие уволились.
  Те, кто  остался, добились, чтобы  последний прибор Феликса был  назван
его именем.
  Я видел этот аккуратный приборчик на двух выставках, и мне было приятно
и  горько прочесть  на  нем нашу с  Феликсом фамилию. Прибор запатентован  в
нескольких странах, и  уже после смерти  Феликса на его имя пришло несколько
восторженных  писем от его зарубежных коллег. На письма ответили мы с Лилей.
Феликс все-таки утер нос японцам.
  Я сижу в предбаннике и смотрю, как ветер кружит листву.
  Сестры  и Лиля  приезжают на дачу  редко, и многие завидуют мне --  во!
считай, весь дом твой! Живи да радуйся...
  Иногда  я хожу по  пустому  дому, останавливаюсь возле  старой  дверной
коробки с нашими  густыми засечками -- мы врезали ее в дверь детской комнаты
и  покрыли лаком, трогаю дерево рукой и  иду  в комнату Феликса. Я сажусь на
его  кресло и вглядываюсь в лицо брата на большой фотографии. "Я вчера думал
о тебе..."
  Ветер кружит листву и сыплет ее на землю.
  Наш  старый домик  остался  только на фотографиях. Их  несколько,  и на
каждой  из них -- лишь часть нашей семьи. Время не  собрало нас вместе: есть
Бронислав и Саша, но нет меня  есть я,  но уже нет старших. Но домик есть на
всех. Мы стоим возле матери и отца и смотрим в объектив. За  нашими  спинами
-- домик...
  Говорят, душа  человека жива до  той  поры,  пока  о нем хотькто-нибудь
помнит. И хочется верить, что это так. Я часто вспоминаю отца, мать, старших
братьев  и рассказываю о  них сыну.  Он хмурит брови  и внимательно слушает.
Хочется верить...

  Зеленогорск, 1987-2001 г.

  х х х х х




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0978 сек.