Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом



  Я  перестал  ездить  в  командировки, устроился электриком  на  завод и
твердо решил покончить с  хвостами в институте, из которого  меня уже трижды
грозились отчислить: по разу на каждом курсе.
  Удилов косился на меня, словно я был ему чего-то должен,  и здоровался,
скривив губы. Коробочки с моего стола ему пришлось убрать.
  Жилось тоскливо, и я  стал  подумывать о  женитьбе.  Мне  шел  двадцать
второй год.
  С моей первой женой меня познакомила Вера.
  Когда  я приходил под утро домой,  Вера, накинув халат, выходила ко мне
на  кухню и начинала  расхваливать  мою будущую  жену, с которой она  вместе
работала. "А  ты бы знал, какая  она хозяйственная! --  всплескивала  руками
сестра,  пока я ел оставшуюся  от племянников  кашу.  --  Какие  она пирожки
печет!  Какие у нее славные родители! Интеллигентные  люди,  с положением. И
сама она  такая домашняя, уютная..." Я глупо ухмылялся  и говорил, что знаю,
какая она уютная. И про пирожки знаю.
  На работе сестра расхваливала меня: учится в институте, не пьет...
  Женившись, я переехал к жене. Провожая меня, Никола  расчувствовался  и
чуть было не подарил мне чучело крота.
  "Ты только не выписывайся из квартиры, -- сказал мне на свадьбе Феликс.
--  А то  снимут с очереди. А  так лет через пять что-нибудь получишь. -- Он
оглядел  танцующих  и  тихо  добавил:  --Мужчине всегда  нужен  простор  для
маневра, учти! Я же вот не выписываюсь". И пошел приглашать мою тещу.
  Когда  я  привез  жену, чтобы  показать  ей  нашу  дачу,  и  отец  стал
нахваливать ей природу и воздух, а потом, желая, очевидно, поразить,  подвел
к погребу и  сказал, что после войны  в нем умещалась вся наша семья, восемь
человек, она покачала  головой: "Ну, вы даете!..", напомнив мне лейтенанта в
военкомате.
  Мы развелись уже после смерти отца.
  Последнее время отец грустил, что дети редко бывают на даче и не всегда
собираются в  день памяти матери.  Но  тут  же находил  оправдание тому:  "У
девчонок наших  семьи, дети. Хочешь, да не вырвешься,  -- он срезал цветы  с
клумб  и  передавал  мне  для  букета.   --  Юрка  на  гастролях.  Феликс  в
командировке. Ничего, мы и вдвоем сходим. Подожди, еще ромашек возьмем".
  Полина Ивановна засовывала отцу в карман валидол, поправляла галстук, и
мы с ним неспешно шли по лесной дороге к кладбищу.
  На обратном пути он рассказывал мне разные истории.
  Отец бодрился до последнего. Возможно, он хотел подбодрить меня.
  Когда  его  привезли в больницу, он на мгновение  пришел в себя и, сжав
мою руку, пообещал выжить. "Пустяки, выберемся, -- он прикрыл глаза, но руку
не отпустил. -- Ты помнишь дома, построенные дедом?.."
  Я сказал, что помню.
  -- Ну и славно, -- вздохнул отец. -- Мы с тобой еще туда сходим. Я тебя
проверю...
  Я помнил, что дед по отцу был архитектором и построил несколько домов в
нашем  городе --  в  районе  Литейного и на Петроградской.  Еще  он построил
вокзал,  кажется,  в  Великих  Луках,  разрушенный  в  войну.  Когда  я  был
мальчишкой,  отец показывал мне эти дома, и мы стояли напротив них, заходили
в гулкие  парадные с витражами, отец  что-то рассказывал  мне. На  отце  был
кожаный реглан, а на мне -- школьная гимнастерка с ремнем  и  фуражка. Я  ел
мороженое и нетерпеливо посматривал в сторону "Победы" с шашечками на капоте
и дверях, которая ждала нас. Отец получил тогда гонорар в журнале и вез меня
в ЦПКиО, чтобы я прыгнул с парашютной вышки.
  -- Да, помню, -- повторил я. -- Конечно, помню.
  -- Не забывай, Иван Иванович, -- проговорил отец. -- Сейчас ты этого не
поймешь,  потом...-- Он  открыл глаза. -- Не бойся,  я выживу.  Эх, покурить
бы...
  Последние  годы  отец называл меня  Иваном Ивановичем -- чтобы не нашла
болезнь или смерть.
  Меня давно так уже никто не называет.

  И вот мы собрались все вместе, строим дом. С  нами нет  только среднего
брата Юрки,  который прижился на Дальнем Востоке. Феликс говорит,  что, судя
по алиментам, которые получает его бывшая жена, устроился он там неплохо.
  Юрка приедет в Ленинград через несколько лет, по обстоятельствам весьма
печальным.
  У него будет  брюшко, лысина, подросток-сын и полный карман  денег.  Мы
будем сидеть у  костра, печь картошку, и Юрка вспомнит, как жили в  погребе,
поднимали  утром вымпел на мачту  -- все  вместе,  варили  из  крапивы щи, а
булку,   намазанную  маргарином   и  посыпанную  сахарным  песком,  называли
пирожным.  И сын его будет  недоверчиво  слушать про крапиву и несколько раз
зайдет с фонариком в темный погреб. И  когда мы пойдем в ресторан, я подмечу
за  братом привычку: съедать из  супа сначала бульон, а  затем  гущу, как бы
превращая  ее  во  второе.  Она есть у  всех  моих  братьев и  сестер, кроме
блокадницы Надьки. Эвакуационнаяпривычка. "Я иначе не наедаюсь, -- рассеянно
скажет Юрка. -- Не знаю, почему так".
  Но это будет через несколько лет,  а пока мы с азартом наращиваем  сруб
старого дома и прикидываем, что к лету придется ломать старый.

  Руководит строительством профессионал Молодцов. Но  без старейшины рода
он не принимает ни одного решения.
  -- Ну что, лысая  голова, -- Саня  кладет руку на плечо Феликса, --  из
чего будем стяжки делать? -- И по-хоккейному подталкивает его бедром.
  --  Тихо ты, бугай  тамбовский, -- улыбается Феликс, но не  отходит. --
Уронишь старика...
  Феликсу  сорок пять, и Молодцова, который на шесть лет  его младше,  он
называет салагой. Но говорит, что наш салага на правильном пути. Бог дал ему
ясный инженерный ум и умение работать с людьми. Уже сейчас  Молодцов большой
человек в своем  тресте, и  строит  он не конвейерные пятиэтажки,  будь  они
неладны, а уникальные промышленные объекты. Феликс  считает,  что  наш  зять
будет  расти  и дальше,  потому  что  он  толковый  мужик и  не лизоблюд.  А
лизоблюды никогда высоко не поднимаются. Так, могут  быть временные  взлеты,
но жизнь  ставит  всех на свои места.  У  Молодцова  кабинет,  секретарша  и
служебная "Волга". Но Саня молодец -- каждое утро он надевает сапоги, ватник
и, не доверяя сводкам, сам идет по объектам.
  -- Решать надо, мозговой  центр, -- напоминает Молодцов  про стяжки. --
Брусок поставим или сороковку?
  Феликс задумчиво ходит меж штабелей и заглядывает под листы рубероида.
  -- Сороковку жалко, -- хмыкает он. -- Она нам на пол в бане сгодится...
  Удилов беззвучно смеется. Не соскучишься, дескать, с этим Феликсом. Еще
дом не готов, а он -- баня... Фантазер.
  Молодцов с улыбкой следит за движениями  Феликса. На баню он пока никак
не реагирует.
  -- Я думаю,  надо поставить брусок!  -- Феликс вопросительно смотрит на
Молодцова.
  -- Правильно. Я тоже так думаю. Тимоха,  любимый брат моей жены! Где ты
там?  Тащите  с Николой бруски,  размечать  будем.  -- Он достает  рулетку и
подмигивает Феликсу: -- Люблю нашего профессора за размах! Эх, попаримся!..
  Вечером мы пьем в избушке чай, сушим замерзшую одежду и говорим о нашем
строительстве.  На  улице  темно, ветер  хлыщет снегом по  стенам,  а  у нас
потрескивает закопченная печка, и шипит на плите чайник. И мы замечаем,  что
уже  не  так  сквозит  по полу,  как раньше, -- сруб,  который мы  с Николой
сегодня конопатили, защищает домик от ветра.
  Феликс  закуриваети  говорит,  что  неплохо бы  прибрать  асбоцементную
трубу, которую он заприметил  утром на станции. Валяется там без дела, а нам
бы  пригодилась. Культурная такая труба  метра на три.  Никто и  не заметит,
если взять потихонечку. Строители, наверное, забыли.
  Феликс  ни  к кому  не  обращается, но поглядывает на  Удилова, который
мерно  шевелит  челюстями, дожевывая бутерброд. Никола  настораживается.  Он
осторожно сглатывает, вытягивает шею и замирает, прислушиваясь.
  -- Пустяковое дело, --  небрежно говорит  Молодцов. -- Тимоха с Николой
справятся.  Женам  звонить пойдут  и на обратном пути прихватят. Метра  три,
говоришь?
  -- Да, метра три, -- Феликс делает губы бантиком, чтобы сдержать  смех,
и встает из-за стола: -- На санках мигом припрут...
  Никола медленно слизывает  масло с пальца. Он уже втянул голову в плечи
и, кажется, даже прижал уши.
  Я говорю, что как бывший вожак октябрятской  звездочки не могу воровать
трубу.  И  вообще  такой  поступок  не  вяжется  с   моим  представлением  о
прекрасном.
  --  Зачем воровать! -- осуждающе говорит Феликс. --  Не  надо воровать.
Соприте потихоньку и порядок.
  -- Конечно,  -- кашляет в кулак Молодцов и выходит на кухню.  --  Вас с
Николой учить не надо. Раз -- и готово!
  --  Да не, ребята...-- Никола начинает подниматься из-за стола и кладет
руку на поясницу. -- Я сегодня не пойду звонить, что-то спину прихватило, --
он морщится.  --  Вот здесь. Наверное,  когда вы пошли в дом  покурить, а  я
остался. Такой ветер был сильный. Ой, черт! -- Он замирает. -- Нет, я завтра
позвоню...

  Когда мне  было  лет  шестнадцать,  я  повадился  ходить  на  разгрузку
вагонов, чтобы сшить вошедшие в моду брюки клеш, и однажды принес оттуда под
мышками два большущих арбуза. Феликс,  который случайно оказался у нас дома,
закатил мне в коридоре такую оплеуху, что я едва  не перекувырнулся. "Убью!"
--  пообещал Феликс и  посмотрел на меня  долгим  взглядом. В этом взгляде я
прочел очень многое.
  Я  умыл лицо,  сложил в ведро осколки  арбузов и сказал,  что всем, кто
работал на вагоне, давали по два арбуза. Сам кладовщик давал...
  --  Дают,  а ты  не  бери,  --  сквозь  зубы  проговорил  Феликс  и зло
отвернулся. -- Идиот!
  Тогда  я  в  первый  раз получил от брата по  физиономии.  Теперь  могу
сказать -- и в последний.
  Через несколько дней Феликс вновь  появился у нас и повел меня покупать
пальто. Мы  долго ездили с ним по магазинам и выбрали наконец  демисезонное,
шерстяное, с вязаным воротником-шалью.  Я хмуро отказывался от него, пугаясь
цены, но Феликс цыкнул на меня и заставил надеть. Такое пальто во всей школе
носил только Славка Костин, сын генерала. До этого я ходил в пальто,  сшитом
еще матерью из отцовской железнодорожной шинели. Мать, чтобы я не стеснялся,
пристрочила к его подкладке фабричную этикетку.
  "Носи,  только  не  прожги карманов окурками, -- небрежно  сказал тогда
Феликс. -- Куришь ведь уже?.." И пошел чуть впереди, рассуждая,  как полезно
быть  умным  и получать  деньги за свои  изобретения. Тогда что хочешь, то и
купишь: катер, машину, пальто... А  для этого  надо не тискаться с девочками
на горке в Овсяниковском садике, а учиться.
  Позднее я узнал, что деньги на мое  пальто Феликс занял под свою первую
книгу.
  С тех  пор прошло много лет, и я переносил кучу разной  одежды: пальто,
курток, плащей... Но то -- темно-синее,  с вязаным воротником и с магазинным
запахом пальтопомню до сих пор.

  В  очень  тяжелом для нашей семьи сорок  девятом  году  Феликс угодил в
тюрьму. Ему тогда исполнилось семнадцать лет, и он за десять плиток шоколада
и сто  рублей  согласился постоять на  шухере, пока два  мужика в макинтошах
тряхнут ларек на углу 2-ой Советской и Мытнинской.
  За  участие  в  шайке Феликс получил треть от максимально возможного по
тем временам: восемь лет.
  Казалось, худшего уже быть не может.
  В сорок  третьем погиб на фронте первенец матери  Лев, немного не дожив
до девятнадцатилетия.
  В сорок шестом умер Саша, родившийся в блокадном Ленинграде.
  Сорок девятый: Феликс в лагере под Иркутском.
  Но наступил  пятидесятый год: на геодезической практике при уничтожении
капсюлей-детонаторов погибает Бронислав, курсант инженерно-морского училища.
  На руках  у матери четверо  детей, младшему  из  которых -- мне,  нет и
года. Отец лежит с острым сердечным заболеванием в больнице.
  И мать написала Сталину.
  Я не знаю, что она написала. О том ли, что она мать-героиня  и потеряла
старшего  сына на  фронте,  что ей пришлось вынести  блокаду с  ребенком  на
руках,  сдавать  кровь и  бегать тушить  зажигалки, обложив дочку  холодными
подушками,  и уже  в конце сорок третьего  назло Гитлеру родить  еще  одного
Ленинградца   а  Феликс   в  то  время  дичал   без  родительского  глаза  в
эвакуации... Не знаю, что писала мать.
  В  детстве мне приходилось видеть  среди треугольных писем хранящихся в
шкатулке, лист плотной бумаги с несколькими лаконичными строками и, кажется,
красным факсимиле: "И. Сталин (Джугашвили)".
  Указ о помиловании Феликса вышел через полтора года.
  Вернувшись  в   Ленинград,   Феликс   недолго   поработал  токарем   на
паровозоремонтном заводе, и  его призвали в армию. Там ему повезло -- он год
проучился в военной  авиационной школе под Киевом, получил  диплом  старшего
радиомеханика  и,  перелетев  на  транспортном  "дугласе" всю  страну,  стал
служить на Сахалине. С острова он слал матери деньги и подарки к праздникам,
а  однажды  прислал  отрез легкого  темно-синего драпа  на пальто.  К  драпу
прилагалась вырезка из армейской газеты с фотографией Феликса и товарный чек
со штампом военторга.

  Я  вырос  среди  фотографий  старших  братьев, которых знал  только  по
рассказам матери. И эти фотографии в застекленных рамках -- привычно чистые,
аккуратные  --   доводили  меня  до   слез,   когда  мать   подводила  меня,
провинившегося, к ним и качала головой:
  -- Не думали Лев  с Броней, что их младший брат будет  так  плохо вести
себя на уроках... Постой здесь и подумай хорошенько.
  Мать выходила из комнаты, я пригибал голову, не решаясь смотреть в лицо
замечательным  братьям,  представлял  себе  подвиги,  которые они совершили,
чтобы я мог учиться в советской школе и ходить с друзьями на демонстрации, и
с моего  носа  начинали  капать слезы --  теплые и щекочущие. Я  всхлипывал,
стыдясь  еще больше, и пытался  вытирать их. Мать входила, когда я уже давал
себе зарок отныне вести себя только на отлично и ясными от принятого решения
глазами смотрел на фотографии братьев.
  После смерти матери  фотографии еще  какое-то  время висели на  стене и
стояли на  трюмо, но потом  разошлись по рукам, и я смог их собрать очень не
скоро...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0957 сек.