Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом



  Феликс дает подзатыльник Юрке:
  -- Что стоишь? Быстро ведро и тряпки!..
  -- Слышите! -- оборачивается к сестрам Юрка. -- Мигом!
  Сестры, не дожидаясь эстафетного подзатыльника, выпархивают за дверь.
  Девять минут в детской стоит усердное посапывание и  раздаются короткие
команды  по  нисходящей.  Затем  в уборной  звякает  опустошаемое  ведро,  в
коридоре раздается  торопливое топанье, хлопает дверь, и все рассаживаются в
ожидании   повторной  проверки.   Точно  в   конце  десятой  минуты   входит
Бронислав...

  Толстая  тетрадь  в картонной  обложке.  Типографский  штемпель:  "Гос.
фабрика  "Светоч"  им. тов. Бубнова. 1933г.  Цена 80 коп.  Продажа  по более
высокой цене карается по закону". "...им.  тов. Бубнова" -- замазано  синими
чернилами.
  Листаю тетрадь. Программа по  физике  для  8-го  класса.  147 вопросов.
Последний: "Физические основы полета аэроплана".
  Восьмой класс  Бронислав закончил в  сорок  третьем году,  в эвакуации.
Значит,  в  эту  тетрадь  он  начал  писать  за  Уралом,  в пятнадцатилетнем
возрасте.
  После физической программы, без всяких заголовков и предисловий:
  "Летом 1937  года мы получили  отличную двухкомнатную  квартиру на  2-й
Советской улице и переехали туда жить. Окна выходили во двор, где был разбит
небольшой садик с цветочными газонами. По краям садика росли тополя. В нашем
доме  жили только  одни  железнодорожники. Он был построен  рядом  со старым
домом желтого  цвета.  Ребята, жившие в этом доме, а их было очень  много, с
первых же  дней невзлюбили новых соседей и стали называть нас "железками", а
мы  их  -- "желтяками",  по цвету их дома.  Между нами  установилась вражда.
Первого сентября я пошел в новую школу, во 2-й класс".
  Примечательно, что вражда между "желтяками" и "железками" сохранялась и
через два десятка лет, в пору моего детства.  Нас, детей  железнодорожников,
было меньше, но во всех стычках мы оказывались дружнее. Хотя  и бивали нас в
садике  у фонтана  до  синяков и крови --  оба  моих детских шрама  на  лице
получены там. Клички живут и по сей день, но вражда, говорят, прошла. В доме
уже  почти  не  осталось железнодорожников.  Не  осталось  и тех  тополей, о
которых пишет брат. Их спилили в блокаду  на дрова. Тополя там  шумят новые.
Их  посадили в пятьдесят  седьмом году, когда приводили в порядок двор после
строительства бани на Дегтярной улице. Третий с краю  тополь, если  войти во
двор со 2-ой Советской улицы, -- мой. Мы  сажали его со Славкой  Николаевым,
плечистым сыном паровозного помощника. Помнишь, Славка?..
  Дальше идет подробное описание новых  знакомств, мальчишеских потасовок
на катке,  прием в пионеры,  детская любовь, ради которой  Броня каждое утро
встает  на час раньше и  утюжит брюки, дрессировка  вместе со старшим братом
сторожевой собаки Джуля-первого, предательство друга... Мальчишеские радости
и огорчения.
  Там, в эвакуации, быстро возмужавший Броня вспоминал довоенное детство.
В этой тетради сорок третьего года нет ни строчки о настоящем времени -- как
работается и учится, как живется. Только о прошлом...
  Я закрываю тетрадь и беру в руки пожелтевшие листы писем.
  Четыре  письма  и одна записка.  1949-1950  годы.  Бронислав  учится  в
училище и летом ездит на геодезическую практику.
  Умер Саша, но еще не родился я.
  "19 июня 1949 года. Село Черепичины Старорусского района.
  Здравствуйте, дорогие папа, мама, Феликс, Юра, Вера, Надя!
  Пишу в короткий свободный час. Нахожусь я сейчас на 2/3 до конца нашего
хода: впереди еще 75 километров. Значит,  в начале или середине  августа  мы
кончим работу.  Если  ничего больше  не  добавят, то я вернусь  домой в 20-х
числах августа.
  Как здоровье Феликса? Я узнал от Гали, что он был тяжело болен. Еще раз
прошу вас, папа и мама, берегите детей... Думаю, излишне говорить о  том,  к
чему  приводит  простая  невнимательность  к  детским болезням,  хотя  бы  и
"незначительным" на первый взгляд.
  Работаем  мы  напряженно. Глаза постоянно  красные -- кровь приливает к
белкам. Весь день, часов с 6 утра и до захода солнца, мы наблюдаем, а  потом
до  темноты  подсчитываем. Я убеждаюсь, что шестьдесят  процентов  даром  не
даются, за них иной раз  спустишь с себя семь потов.  Идем все время по реке
Ловать и поэтому купаемся  часто. Минные поля стараемся обходить, но  иногда
из-за неточного нанесения  их на карту шагаем по ним. Наше счастье, что мины
противотанковые. Борька пишет,  что даже наступил на одну. Надо думать,  что
после этого с ним ничего не случилось, так как он все же пишет.
  Как у ребят дела с ягодами и рыбой? Ловят ли с папой рыбу?
  Мама, как  ты себя  чувствуешь?  Уж  теперь  старайся не делать тяжелой
физической работы на огороде -- поручай все ребятам, они, наверное, без меня
обленились. Пусть Феликс,  как  старший,  следит  за  всем.  Завтра  надеюсь
выслать  тебе пятьдесят  рублей. Питайся, мама, хорошо, на одежду ребятам не
трать -- я, может быть, привезу им из экспедиции что-нибудь, мне обещали.
  Спешу кончить. Много дел. Пишите мне почаще. Ну, целую всех.
   .  . Папа, есть много тем для рассказов о колхозниках".

  Еще  одно письмо  -- Феликсу  в лагерь. Феликса  только что  осудили. В
семье  -- шок. Отец  уходит  из редакции  "Ленинградского железнодорожника".
Надежде -- девять лет. Вере -- тринадцать. Юрке -- пятнадцать, он порывается
бросить  школу  и  идти  работать.  Мать  устраивается  контролером  ОТК  на
электротехнический завод. Мне только что исполнилось семь месяцев, я качаюсь
в гамаке  меж двух березок, и сестры  по очереди смотрят за мной. И  Надежде
запрещают брать меня на руки -- боятся, что мы с ней загремим куда-нибудь  в
крапиву...
  "28 июня 1950 года.
  Здравствуй, дорогой Феликс!
  Получил твое письмо вчера днем,  вернувшись из тундры, где я работаю. В
Воркуте стоит база нашего отряда. Приехал я в  Воркуту на практику  и теперь
работаю здесь техником-геодезистом. Рядом, да вообще по тундре и в поселках,
я  встречаю  много  заключенных. Я у многих спрашивал о тебе   но  никто  не
знает. А ты, оказывается, вон где. Ну что ж, в лагере, конечно, лучше кормят
и свободнее, чем в тюрьме, хотя и строгий порядок. Относительно распорядка в
лагерях я достаточно осведомлен, так как работаю рядом с лагерями и у меня в
бригаде работают бывшие ЗК.
  Работать в тундре трудно, но можно привыкнуть. Есть у меня три верховые
лошади с седлами, два охотничьих  ружья и боевой карабин.  Помощником у меня
работает один курсант нашего училища.
  В тундре очень  много дичи,  на которую мы  попутно охотимся,  так  как
питание возить с собой по тундре очень трудно.
  Феликс,  деньги  я  тебе пошлю  переводом,  так как в письме они  могут
пропасть, но в этом письме посылаю тебе десять рублей для пробы.
  Деньги  (которые пришлю скоро,  как получу) бери понемногу,  а то могут
отнять другие ЗК -- там ведь всякие есть. Я много наслышался здесь об этом.
  Феликс!  Обязательно учись,  иначе  ты  окажешься  в  очень  незавидном
положении по окончании срока.  Если  ты будешь  учиться, это вызовет к  тебе
уважение окружающих товарищей и начальства, а главное -- ты меньше потеряешь
в  жизни,  так  как с образованием ты всегда  выйдешь на верную дорогу. Будь
справедливым и честным -- это поможет тебе в жизни там.
  Вещи свои храни  в каптерке. Как у  тебя  вообще с одеждой?  Если можно
присылать к тебе что-нибудь из вещей, то мы с мамой пришлем.
  Денег  я зарабатываю не очень много, но побольше, чем  ты, так что буду
высылать тебе понемногу. Дело только в том, что деньги я не получаю на руки,
а только за них расписываюсь. Получу в конце сезона.
  Есть ли  у  тебя  книги? Напиши, как  с  книгами, дают ли  читать?  Кто
начальник лагеря? Если этого нельзя писать -- не пиши!
  Места там  у тебя, конечно,  красивые... Когда освободишься, мы  поедем
вместе побродим.
  Не хочу тебе читать  мораль, но в  твоем нынешнем положении  ты  должен
понять, прочувствовать:  все, что дается не своим трудом,  стоит дешево,  но
платить приходится дорого. Надолго ли хватило бы этого шоколада и ста рублей
денег? Этим положения не  спасешь... Мы с тобой  старшие  и  должны помогать
матери, тянуть за собой  остальных, быть примером во всем, у нас две сестры,
которых надо вывести  в люди, два брата, один из которых только народился...
Надо, чтобы все в  нашей семье получили хорошее образование, крепко стали на
ноги. Постарайся усвоить на всю жизнь: не твое -- не бери!
  Ничего, Феликс, и твой срок конец  имеет, и конец будет  ближе, если ты
будешь хорошо работать, учиться и слушаться. Не обращай внимания на тех, кто
будет  тебе  говорить, что  слушаться  --  это плохо.  Учти, что  при  твоем
положении послушание -- твое спасение.
  Феликс,  много  писать  не  о чем. Написал  самое  главное.  Теперь  до
свидания.
  Не унывай, я буду писать тебе почаще. До следующего письма.
  Целую тебя, Броня".

  Брониславу шел двадцать второй год.
  Отец  второй  месяц в  больнице --  сердце... Юра,  Вера и  Надежда  --
школьники. За  учебу  надо  платить.  Я  только-только научился ходить. Мать
берет мне няньку на полдня и идет работать.  Вечером я ковыляю  по квартире,
пищщу, рву  бумагу и  мешаю  сестрам учить уроки. Юрка за  старшего,  но  он
целыми днями гоняет во дворе мяч, надавав сестрам пинков и указаний.
  Мать приходит поздно.
  "1 июля 1950 года
  Здравствуй, дорогая мама!
  Сегодня получил твое письмо до востребования, которому был очень рад. Я
понимаю, что тебе сейчас очень трудно без папы, но ты не падай духом: у тебя
хорошие дети, которые тебя никогда не покинут.
  Папа поправится, и, надеюсь, все пойдет хорошо.  От  Феликса  я получил
позавчера  письмо, когда прибыл на базу за продуктами, и  ответил ему. Мама,
ты только не плачь,  дела наши не так уж плохи. Нас у тебя шестеро, и все мы
тебя любим. Вот увидишь --  мы еще  не раз порадуем тебя и папу, и вам будет
чем  гордиться. Феликс и  сам глубоко  переживает свое положение, а  это уже
хорошо. Парень он умный, с характером, и думаю, сделает правильные выводы на
всю жизнь.
  Сейчас  я  прибыл  на базу  с  авансовым отчетом  и  вожусь со  всякими
накладными и расписками на гвозди, муку, лошадей, седла, карты и т.д.
  Погода здесь очень необычная:  сразу  можно ожидать и дождя, и града, и
снега. С ватником и высокими резиновыми сапогами я  не расстаюсь ни на день,
так как везде болота и холодно.
  Сейчас  у  меня  три лошади  вместо  46 оленей.  Работать  на  лошадях,
конечно, труднее, так как они проваливаются в оттаявшую мерзлоту, но зато по
дороге можно  быстро скакать верхом.  Со мной работает  помощником Генералов
Слава  -- курсант  третьего  курса. Парень он  хороший,  веселый,  но  любит
поспать. Если же даешь ему работу -- сделает вовремя и хорошо. Я им доволен.
  В  бригаде же рабочие  разные.  Один --  немец с  Поволжья,  работящий,
тихий. Другие --  русские. Один  отсидел 9 лет (с 16  лет), другой  отбывает
принудработы первый год и ругается все время, что я вычитаю 25 процентов его
зарплаты по исполнительному листу.
  С отчетами  я кое-как  справляюсь, но  за май  месяц  недосчитался  400
рублей -- или потерял чью-то расписку, или уплатил кому-нибудь в тундре и не
взял расписку.
  Норму  пока  не выполняю, так как рабочих у  меня  только трое, а нужно
пять. В тундре мы взрываем  мерзлоту аммоналом и роем котлован, в который на
глубину 3,5 метра ставится геодезический сигнал высотой 7,5 метра. Мое дело:
найти место  в тундре для этого сигнала, организовать работу, следить за  ее
ходом, принять  постройку,  проверить, проследить, чтобы  все  было  сделано
именно так,  как  нужно.  Это очень  трудно --  особенно  заставить  рабочих
соблюдать  технику  безопасности. При взрывных работах камни и мерзлый грунт
летят на  высоту  200-300 метров  и свистят,  как снаряды. Только  и смотри,
чтобы в голову не попало.
  Все  трудности,  которые   имеются   у  меня,  это  организационная   и
финансовая. Финансовая  --  в смысле отчетности. На каждого рабочего  я веду
лицевой счет,  плачу  им  деньги,  даю продукты,  обмундирование.  Все,  что
получает звено, висит на  мне, и я  буду  отчитываться, если чего не хватит.
Здесь очень хороший театр, и каждый день присутствия в Воркуте мы проводим в
театре.  Хотя в городе  нет деревьев, выросших здесь, но  каждое  лето улицы
усаживают  елками, привозимыми с юга, сеют на газонах  овес,  ячмень,  траву
тимофеевку и метелки. Получается симпатично.
  До 21 июня мы переезжали и перевозили металлические  сигналы на оленях.
У меня был оленевод  с  семьей и 46 оленей. Обеспечивали все перевозки. Но с
наступлением жары на оленях работать уже нельзя, они подались на север,  а я
получил лошадей и одного конюха.
  Феликсу числа 15-го я пошлю денег  рублей 100, так как в лагерях больше
ста рублей нельзя иметь.
  Получил от  Галки телеграмму  из Москвы о том, что она выехала  1 июля.
Что  это за дом отдыха, куда она поехала? Знаю, что "Интуриста", но до каких
пор она там будет, с кем, когда приедет -- не знаю. Она пишет мне очень мало
писем. Я пишу редко, но значительно чаще, хотя и работаю в тундре. Наверное,
папа был прав: она немножко зазналась после повышения своего отца.  Но я еще
не спешу разочаровываться...
  Мама, я хочу  заказать у  ненцев  бурки, пришли размеры ног ребят: Юры,
Веры, Нади. Тимошке куплю без мерки самые маленькие меховые бурки с узорами.
  Живем  в тундре в  палатке. До сегодняшнего дня мошек не было,  так как
стояли холода,  но  после трех дней хорошей погоды  и  дождя их  стало очень
много, и сегодня я  уже получил  накомарники на бригаду.  На рекогносцировку
(так называется предварительный  осмотр незнакомой местности)  я езжу верхом
на лошади, со Славкой, который помогает мне.
  В бригаде завелись вши, и приходится  думать,  в каком поселке устроить
бригаде баню, как отдать белье в стирку и т. п.  Если будет  возможность, то
пришли мне дуста, он очень хорошо помогает, и я спасаюсь только  им: посыпаю
свои  оленьи шкуры, на которых сплю, и вши не переползают. Благодаря этому у
меня пока этих "зверей" не завелось.
  В Воркуте я хожу в форменном плаще, джемпере, с рубашкой и галстуком, в
черных  брюках. В тундре  -- в резиновых сапогах, в брюках от робы,  в синей
рабочей куртке, а внизу -- рубашка с галстуком и джемпер.
  Ношу усы: больше уважения от рабочих...
  Вот так идут мои дела.
  Сегодня мы со Славкой решили провести вечер в Доме  инженера и техника.
Это, пожалуй, самой уютное и благоустроенное здание в городе.
  Мягкие кресла, лампы-торшеры, ковры, радиола, небольшой буфет, бильярд,
книги, журналы. Сегодня понедельник, и здесь тихо. Славка читает, а я пишу.
  За меня не  волнуйся. Ты посмотрела, мама, на меня так грустно  как-то,
когда  двинулся поезд и я  стоял у окна...  Не бойся, я нигде не пропаду: не
маленький и здоров.
  Если нужно пшено, горох, то я могу прислать -- здесь  свободно  лежит в
магазинах. Впрочем, что я спрашиваю: конечно, нужно! Но выслать смогу только
в следующий приезд в Воркуту -- очевидно, дней через 15.
  Пиши мне, мама. Целую крепко всех. Броня".
  И еще одно письмо -- последнее, за тринадцать дней до гибели.
  "22 июля 1950 года
  Здравствуй, дорогая мама!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.097 сек.