Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Каралис Дмитрий - Мы строим дом

Скачать Каралис Дмитрий - Мы строим дом


  Получил от тебя сразу два письма.  От Гали получил одно. До послезавтра
буду находиться на базе, так как готовлюсь к новому виду работ.
  После твоего предупреждения я стал осторожнее с финансами и записываю в
журнал каждую казенную мелочь.
  В воскресенье я  уезжаю  на юг: к реке Уса.  Там уже не голая тундра, а
есть лес высотой 10-12 метров и толщиной до 30 сантиметров. Это я смотрел на
карте.  В этом районе я пробуду месяца полтора  и, очевидно, в  Воркуту буду
приезжать крайне редко.
  Я буду  работать здесь  август, сентябрь и  часть  октября. Галя  будет
отдыхать  приблизительно  до конца августа  и вернется к  началу  занятий  в
университете.
  С сегодняшнего дня из Воркуты  в Ленинград  стал ходить прямой  поезд с
мягкими  и жесткими вагонами. Цены  на билеты  снижены  вдвое: теперь  билет
стоит  156.00. Такой же поезд ходит через день в Москву. Стало совсем хорошо
с транспортом. В Ленинград отсюда мы поедем, таким образом, в мягком вагоне.
Это будет такое счастье -- ехать домой из Воркуты...
  Здесь сейчас тепло, температура доходит до плюс 26-27: загорать  можно,
но не позволяют комары. Поэтому только при  сильном ветре и солнечной погоде
удается (очень редко) снять рубашку  и позагорать. Лицо и руки, конечно, уже
загорели давно и, как всегда летом, стали у меня черными.
  Мама, Феликсу я сейчас тоже напишу. Денег ему вышлю рублей 50,  так как
сейчас  у меня  много расходов по  работе, а  зарплаты  не дают: дают только
деньги на производство  работ и  немного  (достаточно)  на питание.  Свежего
здесь мало. Мяса нет никакого. Очень  хочется колбасы. Когда Галка приедет с
юга,  пусть  пришлет  немного  копченой  колбасы  или  корейки.  Посылка  из
Ленинграда идет 5-6 дней, так как ее сразу же отправляют прямым поездом.
  Как здоровье папы? Привет  ему и всем ребятам. Папе я  заказал  меховые
туфли, и, может быть, сделают теплые рукавицы.
  Как  дела на  огороде?  Посадили ли  что-нибудь, кроме цветов?  Есть ли
картошка (посажена ли)?
  Здесь картошка  только сушеная. В столовой  солонина, квашеная капуста,
сушеная картошка и макароны. Сегодня, правда, был маринованный виноград. Вот
чего не ожидал!
  Феликс пишет только то, что можно  писать. Спрашивает у меня, много  ли
он делает ошибок в письмах, боится разучиться писать.
  Как  там  Юра учится? Понял  ли он,  что учиться  нужно в  году,  чтобы
избежать переэкзаменовок,  а  следовательно -- не  портить  себе лета? Легче
всего запустить учебу -- на  это труда своего не нужно тратить, но когда она
запущена --  становится  трудно. Пусть  даже теперь для него служит примером
Феликс, который в тюрьме, в лагерных условиях, стремится учиться и старается
писать без ошибок! Он должен понять,  что образование  --  могучее оружие, с
которым он всегда пробьет себе дорогу к интересной жизни и выведет других...
  Парень  он неглупый, но  пора  ему  браться  за ум,  а  иначе его  ждет
незавидная  судьба. Юра,  ты  вот что: не  дури,  а  учись как  следует,  на
"хорошо"  и  "отлично", и тогда сам  увидишь, как  хорошо  это для тебя, для
родителей и для школы.
  Верочка с  Наденькой молодцы, что хорошо учатся. Я им тут хотел послать
живого  олененка  с маленькими  рожками, да  ему нужен мох для  питания, а в
Ленинграде  его нет.  Хлеб и другие продукты олени  не едят: питаются только
мхом,  листьями березки (карликовой) и травой. Постараюсь  поймать им белого
медвежонка. Для этого ношу с собой соль: насыплю ему соли на хвост и поймаю!
  Привет всем.  Поцелуй,  мама, всех  ребят  за меня и мужайся: все будет
хорошо.  Когда я вернусь, мы  придем  с  Галкой в гости  и  хорошо  обо всем
поговорим.
  Пиши,  мама,  мне и ребят  заставь, должны же  они свою речь развивать.
Пусть Юра с Верой  напишут мне письмо. Я буду  очень  рад.  И Надюшка  пусть
напишет. Пусть пишут обо всем. Хорошо, ребята?
  Ну, целую,  ложусь спать. Уже  два часа -- солнце давно  уже поднялось.
Целую еще раз. Броня".
  И карандашная  записка, которую  Бронислав  успел  написать  в больнице
города Воркуты. Она на медицинском бланке, и ее нельзя читать часто:
  "Мамочка, береги детей.
  Галка милая...
  Простите, Броня".

  Два машинописных листа с круглой печатью.
  "Акт  о  несчастном случае,  связанном  с  производством. Геодезический
отряд в"-- 36 Северо-Западного  аэрогедезического предприятия. Коми АССР, г.
Воркута.
  ...Несчастный случай произошел 1 августа 1950 года в 20 часов в тундре,
в 12 километрах к западу от города Воркуты.
  ...При  уничтожении остатков электродетонаторов и капсюлей-детонаторов,
вследствие  неосторожно  обращения  с   ним  десятника-взрывника   КУЗЬМЕНКО
произошел преждевременный взрыв от искры, попавшей в гильзу детонатора.
  Исход несчастного  случая:  пострадавший  умер  в  больнице,  в  городе
Воркуте около 2 часов 2 августа  от  отека легких на почве общей контузии  и
шока".
  Полупьяный  десятник  Кузьменко,   который  в   акте  упоминается   без
инициалов, поленился  ждать,  пока сгорят положенные метры бикфордова шнура,
отрезал полметра, надеясь отбежать, и чиркнул спичкой...
  Вспыхнувшая  головка отскочила в ближнюю  гильзу неряшливо  рассыпанных
детонаторов.
  Кузьменко отпрыгнул и повалился на землю, у него лишь обгорели сапоги.
  Бронислав, шедший к нему во весь рост, не успел...
  Вот и все.
  Брат писал  стихи.  Они  попали  ко  мне  вместе  с  другими  семейными
документами  не  так давно. Почти все они датированы 1947 годом.  Брониславу
тогда было девятнадцать.
  Говорят, что время лечит:
  Дни проходят и года,
  Угасают люди-свечи,
  Только вспыхнут иногда.
  Не хочу я быть свечою:
  Таять, медленно гореть
  И ненастною порою
  От огня вдруг умереть.
  Но сгореть придется все же:
  Нас зажгли, и мы горим.
  Но огонь мы свой не можем
  Сделать ярким и большим.
  Мне для жизни, для горенья,
  Нужен воздух свежий, чистый.
  И тогда сгорю без тленья,
  Может, только будут искры.

  Феликс  в то  время  был  под  Иркутском.  Когда погиб  Бронислав,  ему
исполнилось восемнадцать.
  "20 августа 1950 года.
  Здравствуйте, дорогие мои мамочка, папа, Юра, Вера, Надя и Тимка.
  Мама,  прошу  тебя,  держи  себя  в  руках,  это для  ребят. Постарайся
поменьше  плакать, ведь Броня очень  этого не любил. Да, совсем плохо  стало
без  Брони.  Теперь  там у  вас  старший  из детей Юра, и  пусть  он  всегда
поступает, как Броня. Я Броню буду помнить всегда и следовать его примеру.
  Мама,  получил  вчера твое  письмо  из  Воркуты. Деньги, марки и бумага
дошли в целости. Большое за это спасибо.
  Работаю по-прежнему на заводе,  но  уже  не  подручным  у формовщика, а
прицепщиком.  Электрические  краны  привозят  и  увозят  детали, а  я должен
отцеплять и  прицеплять  и после этого  убирать  землю,  которую  сбивают  с
деталей (ведь тут же детали и отливают).
  Сам я жив и здоров.
  Как поживают остальные ребята? Мама, береги свое здоровье.
  Вот хочу писать о другом, но мысли  все сворачивают на него,  на нашего
Броню.  Мама,  но  плакать  я не  буду, мне уже  18 лет  и притом  все время
находишься на  людях.  Не подумай,  что  я стыжусь плакать. Нет. Но никто не
поймет моего горя, а  будут только  смеяться. А как хотелось бы забраться  в
темный угол и плакать, плакать, как маленькому.
  Мама, как живет Галя? Приезжала ли она в Воркуту?
  Ну, до свидания. Не могу я больше писать. Крепко целую всех.
  Поставьте Броне что-нибудь от меня.
  Ваш сын и брат Феликс".
  На  фотографии  Бронислава, которую  после  его  смерти  мать  прислала
Феликсу в лагерь, надпись: "Феликс, будь таким же хорошим, как наш Броня".
  Указ о помиловании Феликса вышел через полтора года.

  Радио на нашей даче  уже  нет  --  я  в  строительной горячке перерубил
провода, и Никола возит с собой транзистор.  Мы не спеша  готовимся ко сну и
слушаем последние  известия.  Феликс на правах старшего поставил свой матрац
возле печки и по вечерам ложится на него, закуривает и  рассуждает на разные
темы. В основном о текущем моменте и видах на будущее, исходя из прошлого. В
своем портфеле он постоянно носит вместе с пачками научных журналов  один из
томов  "Истории государства Российского" Соловьева. Иногда он зачитывает нам
целые  страницы. Мы слушаем,  удивляемся и затеваем  исторические разговоры,
обнаруживая свою дремучую некомпетентность.
  Из   жизни   наших   пращуров   мы   помним   только   Киевскую   Русь,
татаро-монгольское иго,  деяния  Петра I  и Бородинскую битву.  И  отдельные
факты,  случайно  запавшие  в  память.  Покорение  Ермаком Сибири  я  помню,
например, благодаря одноименной  картине  Сурикова.  А завоевание Казанского
царства  --  по  пищалям  и  саблям  в   холодных  переходах  храма  Василия
Блаженного, куда лет двадцать назад мы заходили с отцом.
  Зато  мы могли бы  назвать  более близкие даты  сомнительной  важности,
которые заучивали в институте.
  Выясняется, что мы не слышали о "Повести временных лет" Нестора.
  --  Ослы!  --  торжествующе  говорит  Феликс.  -- Это  про  вас  сказал
Евтушенко: "В какой стране живет -- не знает, одно лишь ясно -- близ Китая".
Не знать "Повесть временных лет"! Олухи!
  Я  говорю,   что  этот  факт  еще  и  о  чем  не  свидетельствует.  Да,
человечество пишет уже  шесть тысяч лет. Пишет законы, нравоучения, описания
быта и  правлений императоров, песни, басни,  рассказы, романы и рецензии на
них,  учебники пишет и  некрологи,  газетные  статьи,  анонимки, брошюры  по
кролиководству,  тексты для плакатов, эссе, диссертации и путевые заметки...
Ну и что? Хоть мы и освоили печатное дело только в Х/I веке.
  -- Вот именно, -- поддерживает меня Молодцов. -- Иван Федоров и освоил!
Тамбовский, говорят, мужик, -- улыбается он.
  -- Пра-авильно! -- Феликс спускает ноги на пол и нашаривает валенки. --
Я  об этом и толкую! Я толкую о том, что болванов, которые скулят, что у нас
дорогие  и плохие  магазины -- не полная чаша, надо сажать за парты и класть
перед ними учебник истории.
  Феликс находит свой портфель и достает из него томик Соловьева.
  -- Ведь  наш с Тимофеем дед  родился  еще при  крепостном  праве! -- Он
листает книгу. -- Подумать только! Два  поколения назад рабство на Руси было
закреплено законом. Лучины жгли! С голоду мерли!
  Феликс говорил чистую правду. В послужном  списке  деда-химика, который
хранится в семейной шкатулке, указан год его рождения -- 1860-й.
  По  нынешним  временам,  в  нашем  роду  сплошные  аномалии.  Моя  мать
родилась, когда ее отцу было 47. Я -- когда матери шел 43-й.
  Да,  два  поколения назад еще было  крепостное право. Доживали свой век
бунтари-декабристы,  и  в  Симбирске   еще  не  родился  Владимир   Ульянов.
Интересная штука история.
  --  Сейчас я найду, как европейцы русских послов в хлевах размещали, --
обещает  Феликс. -- Чтобы вы не очень задавались нашим прошлым. А то кое-кто
думает,  что  мы всегда ходили в  ботинках,  пользовались  электричеством  и
облегчали нос посредством платка. Сейчас вы увидите, как жили наши предки...
  --  И перестанем  удивляться,  почему  скороходовская обувь  до сих пор
напоминает колодки, -- вставляю я.
  -- А в грузинском чае попадаются палки! -- улыбается Молодцов.
  Феликс  откладывает книгу, и мы вспоминаем, как несколько лет назад  он
выбрал  из  пачки чая  прутики и палки  и послал их директору  чаеводческого
колхоза с припиской: "Это что, чай, да? Обижаешь, дорогой..." И написал свою
фамилию  и  адрес  без  всяких пояснений. Вскоре ему  прислали  бандероль  с
отменным сортовым чаем, испуганными  извинениями  и  приглашением  в  гости.
Чаеводческий  начальник  обещал теплый прием  и  уверял, что  самым  строгим
образом взыщет с халтурщиков.
  Феликс  никогда не  стыдился  доверять  свои мысли и чувства бумаге.  А
также  обнародовать  их.  Во  время  Карибского кризиса  он отбил  в  Москву
телеграмму: "Борода и рубашка  есть, прошу направить  добровольцем на Кубу".
Через несколько дней Феликса вызвали в военкомат и мягко попросили не давать
больше  подобных  телеграмм:  пусть он  не  волнуется -- дела обстоят не так
плохо, чтобы посылать добровольцев.
  -- Да... -- блестит глазами Феликс, что было, то было. А рубашка у меня
в самом деле была: черная, с погончиками, как у Фиделя. Мать сшила...
  И  я вдруг  вспоминаю ту рубашку, Феликса с  бородой, мать  за  швейной
машинкой "зингер" -- она шьет мне такую же, с погончиками  рубашку, а я хожу
по комнате и волнуюсь, что  может получиться хуже, чем у старшего брата, или
зеленый репс материнской блузки плохо выкрасится в черный.
  А потом  я в этой  рубашке  вместе  с  приятелями протискиваюсь  сквозь
густую  толпу на  Суворовском  проспекте, чтобы ближе  оказаться  к проезжей
части, где  два парня пишут мелом на асфальте: "Вива  Куба! Вива  Фидель!" И
милиционеры в синих  еще мундирах с улыбками косятся на них и поторапливают:
"Живее, живее! Восклицательный знак побольше!" И нестерпимое желание увидеть
мужественную улыбку Фиделя, прокричать что-нибудь как можно громче, чтобы он
заметил тебя в толпе, заметил твою  рубашку, кивнул бы и понял, какие у него
есть друзья. С такими не пропадешь.
  И тяжелое чувство досады в поредевшей толпе, когда объявили, что Фидель
уже проехал  другим  маршрутом,  и  со стороны  Невского  цепочкой  поползли
темно-синие троллейбусы...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1094 сек.