Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лагерквист Пер - Варавва

Скачать Лагерквист Пер - Варавва



   Он остановился в черном промежутке  между  двумя  светильниками,  чтобы
хорошенько поразмыслить. И тут его осенило, что  ему  надо  сделать.  Надо
вызволить раба, который верит в неведомого бога, вызволить из рудника, где
все гибнут, и определить на  другую  работу,  наверху,  под  солнцем.  Ему
непонятен ни бог этот, ни тем более его учение, невозможно  такое  понять,
но раба он вызволит. Как будто сам Бог повелел ему это.
   И в первый  же  раз,  когда  он  поднялся  наверх,  он  пошел  прямо  к
надсмотрщику,   у   которого   в   ведении   были   рабы,   обрабатывавшие
принадлежавшие руднику земли. Тот, человек со свежим  крестьянским  лицом,
но с мокрыми большими губами, выслушав,  дал  понять,  что  это  для  него
нежелательно, раб из шахты ему не нужен. На самом деле в рабах у него была
большая нужда, особенно в ту пору, во время пахоты, потому  что  волов  не
хватало. Но нет, снизу он никого не возьмет. Они все никуда не годятся, от
них никакого толку, да и другие рабы не хотят с  ними  знаться  -  что  им
делать тут, на земле? И все-таки в конце  концов  он  уступил  старшему  -
просто удивительно, как тот умел поставить  всегда  на  своем.  И  старший
вернулся в шахту.
   На другой день он дольше обычного говорил с  Сааком  про  его  Бога.  А
потом сказал ему,  как  он  насчет  него  распорядился.  Ему  надо  только
назваться стражнику у входа в шахту, и с него снимут колодки и отделят его
от второго раба. А потом его поднимут наверх и отведут к  тому,  под  чьим
началом он будет отныне работать.
   Саак  смотрел  на  него,  не  веря  своим  ушам.  Неужели  это  правда?
Надсмотрщик подтвердил, что да, это правда и, возможно,  так  повелел  сам
Бог Саака, чтоб свершилась воля его.
   Саак прижал руки к груди и стоял, не  говоря  ни  слова.  Но  потом  он
выговорил, что не может разлучиться с товарищем, потому  что  у  них  один
Бог, одна вера.
   Надсмотрщик очень удивился и посмотрел на Варавву.
   - Одна вера? С этим? Но он же никогда не встает на колени, не молится!
   - Да, - отозвался Саак. - Так-то оно, может, и так. Но он еще  ближе  к
Богу. Он стоял возле него, возле креста, когда тот  мучился  и  умирал.  И
видел вокруг него сияние, и видел, как огненный ангел  отвалил  камень  от
гроба, чтобы помочь Богу выйти из царства мертвых. Это он открыл мне глаза
на его славу.
   Надсмотрщик только покачал головой и искоса  поглядел  на  Варавву,  на
этого малого с шрамом на щеке, который никогда не смотрел человеку в лицо,
вот и сейчас отвернулся. Неужто такой принадлежит богу Саака? Возможно ли?
Нет, не нравился ему этот Варавва.
   И ему совсем не хотелось его вызволять из шахты. Но Саак повторил:
   - Я не могу с ним разлучиться.
   Надсмотрщик что-то бормотал про себя и долго искоса глядел на  Варавву.
А потом нехотя согласился, чтобы все было так, как хочет Саак, чтобы им не
разлучаться. А сам пошел от них прочь, в свое одиночество.
   И вот в условное время Саак и Варавва явились  к  страже  у  входа,  их
освободили от цепей и подняли из шахты. И  когда  они  оказались  наверху,
увидали солнце, сиявшее над горами, от которых шел дух  лаванды  и  мирта,
увидали весеннюю зелень долин и  дальнее  море,  Саак  упал  на  колени  и
крикнул, сам не свой от радости:
   - Он уже здесь! Он здесь! Смотри - вот оно, его царство!
   Высланный за ними погонщик с недоумением посмотрел  на  него,  а  потом
легонько пнул ногой, чтобы он поднялся, и сказал:
   - Ну-ну, пшел.


   Они хорошо впрягались вдвоем в плуг, потому  что  прежде  были  скованы
вместе и, как  пара  волов,  привыкли  друг  к  другу.  Тощие,  жалкие,  с
наполовину выбритыми головами, они были посмешищем  для  остальных  рабов.
Сразу видно, откуда явились. Но один из них скоро  набрался  сил,  он  был
здоров по природе, и они стали неплохо справляться с работой.  Надсмотрщик
на них не жаловался: что еще возьмешь с выходцев из-под земли.
   Сами же они были исполнены благодарности за то, что с  ними  случилось.
Хоть им приходилось трудиться как рабочей скотине, с утра и до вечера, все
стало не то что прежде. Видеть белый свет, дышать  вольным  воздухом,  уже
одно это - радость. И они не могли нарадоваться на солнце, хоть  тощие  их
тела обливались потом под его лучами, а обращались с ними как с  животными
и, в общем, не лучше, чем прежде. Хлыст жужжал над ними в точности так же,
как в руднике, и особенно доставалось Сааку, у которого сил  было  меньше,
чем у Вараввы. И все-таки они вернулись к жизни, жили, как вся тварь живет
на земле, а не в недрах ее, в вечном мраке.  Наступало  утро,  и  наступал
вечер, и день, и ночь, и все они видели и всему радовались.
   Но что царство Божие пока не пришло, это они понимали.
   Постепенно другие рабы с ними свыклись, перестали видеть в них каких-то
диковинных зверей. Волосы у них отросли, они стали как все, не  привлекали
к себе внимания. Да и вообще - не то было  замечательно  в  них,  что  они
побывали в аду, но что сумели оттуда выбраться. Ведь это с самого начала и
вызывало у других любопытство и даже невольное восхищение,  в  котором  бы
никто не  признался.  Но  напрасно  старались  у  них  выведать,  как  это
случилось.  И  всегда  молчаливые,  оба  вовсе  отказывались  говорить   о
происшедшем с ними  чуде.  Они  были  странные,  избегали  всех  и  всегда
держались вдвоем.
   А ведь теперь в этом не было необходимости. Общая цепь уже  не  держала
их. Они с кем хотели могли теперь подружиться, вовсе не  обязательно  было
им спать рядом и рядом принимать пищу. А они, как  прежде,  ходили  всегда
рядом, будто они нераздельны.
   И это тем более удивительно, что они уже  тяготились  друг  другом,  им
стало трудно разговаривать. Они вели себя словно нераздельные, несмотря на
то что их разделяло многое.
   Правда, работая, им приходилось держаться рядом, в  упряжке.  Но  когда
кончалась работа, они могли бы смешаться с другими. Хотя, если  вспомнить,
какими чужаками они себя  чувствовали  среди  них,  может,  не  так  уж  и
странно, что они держались особняком... Да они и привыкли  друг  к  другу,
привыкли к цепи, которая уже не  связывала  их.  Проснувшись  среди  ночи,
обнаружив, что цепи нет, каждый  почти  пугался,  пока  не  находил  рядом
товарища. А найдя его, успокаивался.
   Подумать только, до чего дожил Варавва! Чтоб с ним случилось  такое!  В
высшей степени непонятно. Уж кому-кому, а Варавве вовсе не надо было бы ни
с кем связываться накрепко. А его связали, не спросясь,  да  еще  железной
крепью. И хоть крепи этой больше не было, она будто осталась на нем. Но он
дергал ее, конечно, он хотел вырваться...
   Саак вырываться вовсе не хотел. Наоборот, он страдал, что  они  не  так
близки, как прежде. И почему? Что случилось?
   О своем чудесном спасении из рудников, из царства мертвых, они  никогда
не говорили. Поговорили немного в первые  дни,  а  потом  перестали.  Саак
тогда говорил, что вызволил их Спаситель, Сын Божий. Оно конечно...  Ясное
дело... хотя, в общем-то, выходило, что Саака и вправду вызволил Спаситель
и Сын Божий, Варавву же спас Саак. Верно ведь? Ведь так выходило?
   Да, лучше не думать про это.
   Варавва, конечно, благодарил Саака за то, что тот его спас. Ну  а  Бога
он благодарил? Ведь, наверное, благодарил? Но точно сказать ничего нельзя.
Кто его знает, Варавву...
   Саак печалился, что совсем не знает Варавву, которого он  полюбил.  Ему
было горько, что нельзя больше молиться с ним вместе, как там, в  руднике,
в царстве мертвых. А как этого хотелось Сааку! Но он не  упрекал  Варавву.
Просто не мог ничего понять.
   В Варавве вообще было  много  непонятного.  Зато  он  видел,  как  умер
Спаситель и как он воскрес из мертвых. И видел вокруг него нездешний свет.
Хотя они больше никогда про это не говорили...
   Саак страдал - но не за себя. Его иссохшее, обожженное лицо под  белыми
как снег волосами было все в отметинах от искр плавильной печи, худое тело
исполосовано хлыстом надсмотрщика.  Но  за  себя  он  не  страдал.  Он-то,
наоборот,  был  счастливый  человек.  Особенно  после  того,  как  Господь
сотворил над ним это чудо, вывел  его  наверх,  под  солнце,  и  к  лилиям
полевым, о которых сам Он когда-то говорил так красиво.
   Он и Варавве сотворил то же чудо. Но Варавва окидывал  вновь  увиденный
мир беспокойным взглядом, и никто не знал, что у него на уме.
   Так жили они наверху первое время.
   Когда кончилась весенняя  пахота,  их  поставили  работать  у  водяного
колеса, которое надо было пустить в ход, как только начнется  жара,  чтобы
все не засохло. Тоже тяжелая работа. А потом,  когда  собрали  урожай,  их
отправили на мельницу, стоявшую недалеко от  дома  римского  наместника  в
ряду  других  построек,  которые  вместе  с  жалкой  деревушкой   туземцев
образовывали как бы городок подле гавани. Так оказались они у самого моря.
   Там, на мельнице, они и свели знакомство с одноглазым коротышкой.
   Был он коренастый, приземистый раб со  стриженой  головой,  морщинистым
серым лицом и высохшими губами. Один глаз его смотрел воровато,  а  другой
ему вырвали за то, что он  украл  несколько  четвериков  муки.  За  ту  же
провинность  он  носил  на  шее  большое  деревянное  ярмо.   Работа   его
заключалась в том, чтобы наполнять мешки мукой и относить в амбар, и ни  в
простом этом занятии, ни в мышино-сером лице, ни  в  кургузой  фигурке  не
было ничего замечательного. И однако ж его замечали больше, чем остальных,
неизвестно почему, может, потому, что  в  присутствии  его  всем  делалось
неловко и тошно. Всегда можно было сразу сказать, нет его или он здесь,  и
спиною ты чувствовал на себе его одноглазый  взгляд.  Поймать  его  взгляд
редко кому приходилось.
   Он не обратил никакого внимания на двоих новичков,  кажется,  их  и  не
увидел. Презрительной усмешки, с которой он  наблюдал,  как  их  ставят  к
самому тяжелому жернову, не заметил никто. А может, просто никто не понял,
что этот изгиб серых иссохших губ означает усмешку. Жерновов было  четыре,
и на каждом работало по двое. Люди тут заменяли ослов,  потому  что  ослов
было мало, людей - вдоволь и содержать их куда дешевле. Но Саак и  Варавва
считали здешний корм почти  изобильным  в  сравнении  с  тем,  которым  их
потчевали раньше, да и вообще здесь им куда лучше жилось, хоть работа была
тяжелая. Надсмотрщик,  толстый  и  вялый,  обращался  с  ними  неплохо,  в
основном расхаживал, закинув хлыст за  плечо,  редко  пуская  его  в  ход.
Только слепому старику, еле державшемуся на ногах, то и дело случалось его
отведать.
   Изнутри мельница вся была белая от муки, мука  за  долгое  время  осела
повсюду: на полу, на стенах, в паутине под потолком. Сам воздух забит  был
мукою и тяжелым грохотом камней, когда вращались все четыре  жернова.  Все
работали голыми, и только одноглазый,  обвязанный  мешковиной  по  бедрам,
крысой шнырял по  мельнице.  Из-за  деревянного  ярма  казалось,  что  его
поймали, а ему как-то удалось вырваться. Говорили, будто он  ест  муку  из
мешков, когда остается один в амбаре, хотя ему бы должно  мешать  ярмо.  И
будто бы ест он ее не с голоду, а из упрямства, потому что ведь,  если  он
попадется, ему вырвут второй глаз и поставят работать у жернова, как  того
слепого старика, а эта работа ему не под силу и страшней даже вечной тьмы,
которая ожидает его, если он снова попадется на воровстве.  Только  правда
это или нет - кто его знает...
   Нет, двое  новичков  не  особенно  его  занимали.  Он  следил  за  ними
исподтишка, как он всегда и за всеми следил, и выжидал, что будет  дальше,
но ничего особенно он против них не имел. Особенно ничего.  Эти  двое,  он
слыхал, - из подземных, а он пока никого не встречал оттуда. Но он  ничего
особенно не имел против подземных. Ни против кого ничего особенно не имел.
   Они побывали в копях - значит, за тяжкие  преступления,  хотя  один  на
такого преступника был совсем непохож. Зато другой был очень даже похож и,
видно, боялся, что это сразу заметно.  Он  был  жалок,  а  второй,  видно,
совсем дурачок, и как это им удалось выйти из шахты? Из этого ада? Кто  им
помог? Вот в чем вопрос.
   Но на этот вопрос  не  так-то  просто  ответить.  Ничего,  надо  только
обождать, и  все  объяснится.  То  ли,  другое  ли,  а  объяснение  всегда
найдется. Все, так сказать, объяснится само собой. Тут только глаз  нужен,
ясное дело. Ну а глаз у него был.
   И потому он заприметил, что тощий,  длинный,  с  коровьими  глазами  по
вечерам, в темноте, встает на колени и молится. Почему так? Конечно,  богу
молится, да вот какому? Что за бог за такой, которому надо эдак молиться?
   Одноглазый коротышка знал много разных богов, хоть молиться им он и  не
думал. Но если б такое  вдруг  взбрело  ему  в  голову,  он  бы,  конечно,
молился, как люди, перед кумирами, в храме, где им  самое  место.  А  этот
чудак, кажется, думал, что его бог стоит в темноте, перед ним. И говорил с
ним прямо как с кем-то живым, кто знает его и видит. Чудеса. Шепчет-шепчет
в темноте, молится от души, а ведь каждому ясно,  что  никакого  бога  тут
нет. Одно пустое воображение.
   Тем, чего нет, и интересоваться не станешь, однако, с тех  пор  как  он
заметил, что Саак молится, одноглазый  стал  спрашивать  у  него  про  его
необыкновенного бога. И Саак объяснил ему все, как умел. Сказал,  что  Бог
его - всюду, и в темноте тоже. Можно призвать  его,  когда  хочешь,  и  ты
почувствуешь, что вот он, с тобою. Да, а иногда даже чувствуешь, что он  у
тебя в груди - и это блаженней всего. Одноглазый отвечал, что Бог у него и
вправду какой-то необыкновенный.
   - Верно, - сказал Саак.
   Одноглазый как будто взвесил то, что сказал ему Саак про невидимого, но
очень, наверно, сильного бога, а потом спросил, не бог ли этот вызволил их
из шахты.
   - Да, - сказал Саак. - Это он.
   И еще прибавил, что он - Бог всех угнетенных и всех рабов он  освободит
от цепей. Сааку хотелось проповедать свою веру, и ведь его слушали  сейчас
открыв рот.
   - Вот как? - сказал одноглазый.
   Саак все больше  убеждался,  что  этому  рабу,  низенькому,  никому  не
нужному, которому вырвали глаз, надо услышать про то, как спасут и его,  и
всех, и что он, Саак, должен его просветить - такова воля Господня.  И  он
без конца ему говорил про Бога, хотя Варавва косился на  них  и,  кажется,
осуждал. И вот однажды, когда они, отработав, сидели одни на жернове, Саак
открыл одноглазому свою тайну, показал ему надпись на бирке.  В  общем-то,
одноглазый сам попросил назвать ему имя неведомого бога -  если,  конечно,
позволительно его выговорить, - ну, и Саак назвал, и уж  в  доказательство
силы и величия Господа дал ему поглядеть на тайные  знаки  святого  имени.
Одноглазый с большим интересом разглядывал надпись и слушал рассказ  Саака
про грека-раба, который ее вырезал и понимал, что значит каждая  черточка.
Надо же так понимать знаки Бога!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0654 сек.