Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лагерквист Пер - Варавва

Скачать Лагерквист Пер - Варавва



   Саак еще раз поглядел на надпись и снова перевернул бирку. И,  прижимая
ее к груди, он, совершенно счастливый, сказал, что он - раб Божий, что  он
принадлежит Богу.
   - Вот как, - сказал одноглазый.
   А потом он спросил про его друга из шахты. У того тоже такая надпись?
   - Конечно, - ответил Саак.
   И одноглазый кивнул - мол, так он и думал. Хотя на  самом-то  деле  ему
было странно, что у них один бог и одна вера, ведь  преступник  со  шрамом
никогда не молился. Они еще говорили про удивительного бога, еще и еще,  и
Саак чувствовал, как они  понимают  друг  друга.  Хорошо,  что  он  открыл
одноглазому свою великую тайну, видно, это сам Господь надоумил его.
   Все поразились на мельнице, когда в одно  прекрасное  утро  надсмотрщик
объявил, что Саака и Варавву днем, в условленное время, ожидает к себе сам
прокуратор. Такого еще не  бывало,  во  всяком  случае,  на  памяти  этого
надсмотрщика, и он поразился не меньше всех  остальных  и  не  мог  ничего
понять.  Двух  жалких  рабов  вызывают  к   самому   римскому   правителю!
Надсмотрщику велели их проводить, и он даже сам заробел: никогда прежде не
видел он вблизи важного господина. Хотя он-то, надсмотрщик, тут был ни при
чем, его дело было доставить их куда нужно.
   В положенное время они отправились,  и  все  на  мельнице  смотрели  им
вслед, и даже похожий на крысу коротышка, который не умел  улыбаться,  так
ссохлись у него губы, тоже смотрел им вслед своим единственным глазом.
   Без провожатого  Саак  и  Варавва,  конечно,  заплутались  бы  в  узких
улочках, они ведь совсем их  не  знали.  И  они  шли  за  надсмотрщиком  и
держались близко, рядом, как прежде. Будто их снова сковали одной цепью.
   Статный черный раб, прикованный за ногу возле резных  кедровых  дверей,
впустил их в большой дом. Сразу  же  за  дверями  в  крытой  колоннаде  он
передал их стражнику, и тот повел их оттуда солнечным двориком  к  средних
размеров зале, которая выходила прямо во дворик. И там они вдруг предстали
перед римлянином.
   Все трое пали ниц, стукнулись лбами об пол  -  так  научил  надсмотрщик
Саака с Вараввой, хоть они и считали, что негоже так унижаться перед  тем,
кто всего лишь человек. И только когда  им  было  ведено,  осмелились  они
встать. Римлянин, раскинувшийся в кресле  в  дальнем  конце  залы,  знаком
подозвал их к себе, и они робко приблизились, разглядывая его на ходу. Был
он крепок, лет шестидесяти, у него было полное, но твердое  лицо,  широкий
подбородок и, сразу видно, привыкший повелевать рот. Взгляд был  острый  и
цепкий, прямой вражды он не выражал. Странно, но ничего пугающего не  было
в этом римлянине.
   Сначала он расспросил надсмотрщика, как ведут себя эти рабы, доволен ли
он ими. Тот, заикаясь, отвечал, что да, он ими доволен, и на всякий случай
прибавил, что он вообще-то не дает спуску рабам. Непонятно, оценил ли  это
рвение высокий властитель, он  только  бросил  беглый  взгляд  на  толстую
фигуру и легким взмахом руки отпустил надсмотрщика. Тот не  заставил  себя
второй раз просить и с готовностью удалился. Так обрадовался, что впопыхах
даже повернулся спиной к своему господину.
   А тот занялся Сааком и Вараввой и стал  их  расспрашивать,  откуда  они
родом, за какие провинности осуждены и как они вышли из рудников, кто этим
распорядился. И все время он говорил с ними вполне  дружелюбно.  Потом  он
встал и прошелся по зале, и просто  удивительно,  как  он  оказался  высок
ростом. Он подошел к Сааку, взял в руку его бирку, посмотрел  на  тавро  и
спросил у Саака, знает ли он, что нарезано у него на бирке. Саак  отвечал,
что это тавро Римского государства.
   Прокуратор кивнул, сказал, что да, это верно и что  Саак,  стало  быть,
принадлежит государству. А потом перевернул бирку и с  видимым  интересом,
хоть и без особого удивления, стал разглядывать тайные знаки на  оборотной
ее стороне.
   - Иисус Христос... - прочитал он, и Саак с Вараввой изумились,  что  он
разобрал тайные знаки и святое имя Господне.
   - Кто это такой? - спросил он.
   - Мой Бог, - отвечал Саак, и голос у него чуть дрогнул.
   - Так. Кажется, я не слыхивал  его  имени.  Но  богов  много,  всех  не
упомнишь. Он бог твоего родного края?
   - Нет, - ответил Саак. - Он Бог всех людей.
   - Всех? Вот как? Недурно. А я, например, про него и  не  слыхивал.  Он,
можно сказать, ловко скрывает свою славу.
   - Да, - сказал Саак.
   - Бог всех людей. Значит, у него немалая сила. На чем  же  она  у  него
зиждется?
   - На любви.
   - На любви?.. Гм, почему бы и нет. Ладно, я не  вмешиваюсь,  верь,  как
тебе угодно. Только ответь, почему ты носишь его имя на своей бирке?
   - Потому что я ему принадлежу, - ответил Саак, и снова чуть  дрогнул  у
него голос.
   - Вот как? Ему? Каким же образом? Разве ты не принадлежишь государству,
как означено этим тавром? Разве ты не государственный раб?
   Саак ничего не ответил. Стоял и смотрел в пол.
   Наконец римлянин сказал, впрочем, вовсе без злобы:
   - Но ты должен ответить. Нам  надобно  выяснить,  понимаешь  ли.  Итак,
принадлежишь ли ты государству? Скажи.
   - Я принадлежу Господу Богу моему, - ответил Саак, не поднимая глаз.
   Прокуратор стоял и смотрел на него. Потом  взял  его  за  подбородок  и
заглянул в обожженное лицо, побывавшее у плавилен. Он ничего не сказал  и,
увидев то, что хотел, отпустил подбородок Саака.
   Потом он подошел  к  Варавве  и,  поворачивая  теперь  уже  его  бирку,
спросил:
   - А ты? Тоже веришь в этого любящего Бога?
   Варавва ничего не ответил.
   - Ну? Веришь ты или нет?
   Варавва покачал головой.
   - Нет? Так зачем же тогда ты носишь на бирке его имя?
   И опять промолчал Варавва.
   - Твой он бог или нет? Не это ли означает надпись?
   - У меня нет Бога, - наконец ответил Варавва так тихо, что его почти не
было слышно. Но и римлянин, и Саак расслышали этот ответ.
   И после этих немыслимых слов Саак взглянул на него с  таким  отчаянием,
болью и недоумением,  что  взгляд  этот  в  самое  нутро  впился  Варавве,
пронизал его насквозь, хоть сам Варавва и не смотрел тогда на Саака.
   Удивился и римлянин.
   - Не понимаю, - сказал он. - К чему же тогда "Иисус Христос" у тебя  на
бирке?
   - Потому что мне хочется верить, - отвечал Варавва, не поднимая глаз.
   Римлянин посмотрел на него, на  опустошенное  лицо,  шрам  под  глазом,
грубый, жесткий рот, все еще хранивший  прежнюю  силу.  Лицо  было  лишено
выражения, и вряд ли бы обнаружилось оно на нем, если взять его вот так же
за подбородок. Впрочем, с этим рабом ему бы такое и в  голову  не  пришло.
Почему? Он и сам не знал.
   Он опять повернулся к Сааку:
   - Понимаешь ли ты толком, что ты сейчас наговорил?  Ведь  ты  восстаешь
против Кесаря? Понимаешь  ты  или  нет,  что  он  тоже  бог,  что  ты  ему
принадлежишь, его тавро носишь на своей  бирке?  А  ты  объявляешь,  будто
принадлежишь другому, неведомому богу, да еще вырезал  его  имя  на  своей
пластине, чтоб показать, что ты - его, а не кесарев. Что, разве не так?
   - Да, - ответил Саак неверным голосом, но он у него уже меньше дрожал.
   - И ты на этом стоишь?
   - Да.
   - А понимаешь ты или нет, что тебя ждет за это?
   - Да. Понимаю.
   Римлянин помолчал.  Он  размышлял  про  этого  бога  рабов,  по  правде
сказать, он про него уже слышал, про него много болтали в последнее  время
- безумец из Иерусалима, который принял позорную смерть раба.  "...Разбить
все оковы"... "...Раб божий, и он меня освободит"... Не так уж невинно все
это, если вдуматься... И лица, как вот у него, вряд ли придутся  по  вкусу
какому-нибудь рабовладельцу...
   - Если ты откажешься от своей веры, ты останешься цел, - сказал  он.  -
Понятно?
   - Нет, я не могу, - ответил Саак.
   - Почему же?
   - Я не могу отречься от моего Господа.
   - Странный малый... Надеюсь, ты понимаешь, какой  приговор  я  вынужден
буду вынести тебе? Неужто ты вправду так смел, что готов принять смерть за
свою веру?
   - Это не мне решать, - был тихий ответ Саака.
   - Не так уж это смело звучит. И неужто тебе жизни не жалко?
   - Жалко, - ответил Саак.
   - Но если ты не откажешься от этого своего  бога,  тебя  уже  ничто  не
спасет. И ты расстанешься с жизнью.
   - Я не могу расстаться с моим Господом Богом.
   Прокуратор пожал плечами.
   - А я ничего не могу для тебя сделать, - сказал он и подошел  к  столу,
за которым сидел, когда их привели. И постучал молоточком  слоновой  кости
по мраморной столешнице. - Ты такой же безумец, как твой бог,  -  прибавил
он, уже не обращаясь к Сааку.
   Покуда они ждали стражника, прокуратор подошел к Варавве,  повернул  на
нем бирку, вынул свой  кинжал  и  острием  перечеркнул  Иисуса  Христа  на
пластине.
   - Это ведь не нужно тебе, раз ты в него не веришь, - сказал он.
   А Саак в это время смотрел на Варавву таким взглядом, что  он  жег  его
как огнем, и никогда не смог его позабыть Варавва.
   И вот Саака увели,  а  Варавва  остался.  Прокуратор  похвалил  его  за
разумное поведение и сказал, что его следует вознаградить. Пусть пойдет  к
десятнику, и его поставят на другую работу, полегче.
   Варавва быстро глянул на прокуратора,  и  тот  увидел,  что  выражение,
оказывается, есть на этом лице, есть взгляд, и взгляд неопасный. Ненависть
стояла в нем и дрожала, как наконечник стрелы, которая никогда не слетит с
тетивы.
   И Варавва отправился исполнять, что было ему ведено.


   Когда распинали Саака, Варавва стоял чуть поодаль  за  кустом  гибиска,
чтобы друг на кресте не увидел его. Но Саака заранее так  пытали,  что  он
все равно бы вряд ли заметил Варавву. Пытали его по привычке и оттого, что
решили, будто правитель просто забыл отдать об этом приказ.  На  самом  же
деле тот не предполагал никаких пыток, хотя и не подумал о том,  что  надо
их отменить. И на всякий случай  все  было  сделано  как  всегда.  За  что
приказали распять этого раба, они не знали, да и не  очень  хотели  знать.
Они привыкли к своей работе.
   Опять ему выбрили полголовы, и все в крови были белые волосы.  Лицо,  в
общем, ничего не выражало, но Варавва слишком хорошо знал его и понял, что
оно выразило бы, если б было в силах. Варавва смотрел  и  смотрел  на  это
лицо горящими глазами, если только можно назвать горящими  глаза  Вараввы,
но сейчас их можно было так назвать. И на изможденное тело он смотрел,  не
отрываясь, и захотел бы - не смог оторваться, но он не хотел. Оно было  до
того тощее и  бессильное,  это  тело,  и  непонятно,  как  в  таком  могло
корениться злодейство. На груди,  где  все  ребра  можно  счесть,  выжжена
государственная печать в знак того,  что  казнят  его  за  государственную
измену. А бирку сняли, как-никак металлическая,  да  она  и  была  уже  не
нужна.
   Казнили его за городом, на склоне небольшого холма,  поросшего  редкими
кустами. За одним из таких кустов и стоял Варавва-отпущенник. Кроме него и
тех, кто распинал, ни души не было возле холма, никому  не  было  дела  до
смерти Саака. Обычно тут собирался народ, особенно  если  казнили  тяжкого
преступника. Но Саак не убил, не ограбил, и никто не знал, кто  он  и  что
натворил.
   Опять стояла весна, совсем как тогда,  когда  они  с  Сааком  вышли  из
подземелья и Саак упал на колени и крикнул: "Он уже здесь! Он здесь!"
   Поля зеленели кругом, и даже холм, на котором казнили Саака, был весь в
цветах. Солнце сияло над горами  и  над  синим  морем  невдалеке.  Но  был
полдень, давила жара,  и  роем  взвивались  мухи,  чуть  кто  появится  на
нечистом холме. Все тело Саака  обсели  они,  а  он  не  мог  шелохнуться,
отогнать их. Нет, не назовешь эту смерть ни возвышенной, ни поучительной.
   Тем более непонятно, почему  она  так  захватила  Варавву.  А  она  его
захватила. Глаза Вараввы вбирали в себя все, чтоб удержать навсегда:  пот,
катящийся со лба и из глубоких тощих подмышек, грудь,  и  на  ней  ходуном
ходит выжженное клеймо  Рима,  мух,  которых  не  отгоняет  никто.  Голова
свесилась, умирающий тяжко стонал, Варавва у себя за кустом слышал  каждый
звук. Он и сам дышал тяжко, прерывисто, и рот у него тоже открылся, как  у
друга на кресте. Ему даже самому захотелось пить, как,  конечно,  хотелось
сейчас пить Сааку. Да, непонятно все это. Но ведь они же  так  долго  были
скованы вместе. И вдруг показалось Варавве, что  все  повернулось  вспять,
что его снова сковали с распятым одной цепью.
   Вот Саак попытался что-то сказать,  наверное,  чтобы  дали  попить,  но
никто ничего не понял. Варавва и то  не  расслышал,  хоть  вовсю  напрягал
слух. Правда, он стоял далеко. Вообще-то, можно  было  взбежать  на  холм,
подбежать к кресту, окликнуть друга, спросить, чего он хочет и не может ли
он, Варавва, чем-то помочь, - а заодно и мух отогнать. Но ничего этого  не
сделал Варавва. Он стоял за своим кустом. Он ничего не сделал.  Он  только
все время смотрел на Саака горящими глазами, и рот у него  приоткрылся  от
мучений распятого.
   Скоро стало ясно, что ему недолго терпеть. Он задышал слабее,  и  грудь
уже не ходила, и Варавва уже не слышал, как он дышит. А потом тощая  грудь
застыла совсем, и, значит, Саак умер. Без всякой тьмы средь бела дня,  без
всяких чудес, тихо и незаметно он испустил дух. Те, кто должен бы  за  ним
следить, ничего не заметили, они лежали и играли в кости, в точности как в
тот раз - давным-давно. Но на сей раз они не вскочили, не испугались,  что
тот, на кресте, умер. Они просто ничего не заметили. Один Варавва заметил.
И, понявши, что  случилось,  он  задохнулся  и  упал  на  колени  -  будто
молиться.
   Странное дело. И  ведь  как  бы  обрадовался  Саак,  доведись  ему  это
увидеть. Но Саак уже умер.
   Правда, Варавва хоть и упал на колени, но молиться не мог. Некому было.
Он просто немного постоял  на  коленях.  А  потом  он  уткнулся  в  ладони
измученным, седобородым лицом, и, наверное, он заплакал.
   Вдруг один солдат выругался,  заметив,  что  распятый  уже  умер,  надо
только снять его с креста и можно идти восвояси. И они сняли его и ушли.
   Так распинали Саака, а Варавва-отпущенник стоял и на это смотрел.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0544 сек.