Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лагерквист Пер - Варавва

Скачать Лагерквист Пер - Варавва



   Куда подевались они, ведь  кругом  ночь,  душная  ночь  (здесь,  уже  в
городе,  его  еще  больше  давила  духота),  -  ночь  окутала  всю  землю,
горячечная ночь, и нечем дышать, ночь давила, душила Варавву...
   Он повернул за угол, и в ноздри ему  ударил  запах  дыма.  Дым  шел  из
подвала в доме неподалеку, валил из первого этажа, и кое-где сквозь оконца
выбивались языки пламени... Варавва бросился туда!
   На бегу он слышал голоса тоже бегущих людей:
   - Пожар! Пожар!
   На перекрестке он увидел, что по другой улице тоже горит,  и  даже  еще
сильнее. Он ничего не мог понять... И вдруг откуда-то донеслось:
   - Это христиане! Это христиане!
   И - разом отовсюду:
   - Это христиане! Христиане!
   Сперва Варавва так и застыл  на  месте,  он  не  мог  понять,  что  они
говорят, не мог сообразить. Христиане?.. И вдруг он все понял.
   Ну да! Это же христиане! Это они подожгли Рим! Они весь мир подожгли!
   Теперь-то ясно, почему их не было в  катакомбах!  Они  оставались  тут,
чтобы предать огню мерзкий Рим, чтобы весь мерзкий этот мир предать  огню!
Их час настал! Пришел их Спаситель!
   Распятый вернулся, тот, с Голгофы, вернулся. Чтоб  спасти  людей,  чтоб
разрушить этот мир. Он же обещался! Уничтожить, сгубить его в пламени.  Он
же обещался. Наконец-то он явил свою силу. И Варавва  должен  ему  помочь!
Пропащий Варавва, пропащий брат его по Голгофе,  теперь  уж  не  подведет!
Теперь уж он его не обманет!
   Он уже бежал к горящему дому,  тому,  что  поближе,  выхватил  головню,
швырнул в окно соседнего дома. Одну за другой он хватал головни и  бросал,
бросал, в подвалы, в дома! Он не подведет.  Уж  Варавва  не  подведет!  Он
попадал точно! И какой взвивался огонь! Пламя перепрыгивало от одного дома
к другому, лизало стены, все стояло в огне! А Варавва все бегал, чтоб  еще
больше  было  огня,  он  бегал,  задыхался,  и  перечеркнутое  имя   Божие
колотилось возле его сердца. Он не подвел! Он не  подвел  своего  Господа,
когда в самом деле ему понадобился, когда пробил час, великий  час,  когда
пришла  пора  погибнуть   всему!   Огонь   разбегался,   разбегался!   Все
превратилось в огромное неуемное море пламени. Весь мир стоял в пламени!
   Вот оно! Смотри - вот оно, его царство!


   В тюрьме под Капитолием  собрали  всех  христиан,  которых  обвинили  в
поджоге, среди них был и Варавва.  Его  схватили  на  месте  преступления,
допросили и привели сюда, к ним. Он был теперь с ними.
   Тюрьма была высечена прямо в скале,  и  влага  сочилась  по  стенам.  В
полумраке нельзя было разглядеть лиц, и Варавва радовался этому. Он  сидел
на гнилой соломе, в сторонке, отвернувшись ото всех.
   Они говорили все про этот пожар, про то, какая их ждет судьба. Конечно,
обвинение в поджоге  -  только  предлог,  чтобы  их  схватить.  Судья  сам
прекрасно знал, что ничего они не поджигали. Их же никого и не  было  там,
на пожаре, они из домов-то не выходили, как узнали,  что  на  них  готовят
облаву, что кто-то выдал место встречи в катакомбах. Они не  виноваты.  Но
какая разница? Всем надо, чтоб они были виноваты. Всем надо  верить  тому,
что орал подкупленный сброд: "Это христиане! Это христиане!.."
   - Кто же их нанимал? - раздался голос из темноты. Но никто  на  него  и
внимания не обратил.
   ...Как могли они, последователи Учителя, устроить пожар,  поджечь  Рим?
Ну можно ли поверить в такое? Учитель души людей сожигает огнем, не города
их. Он Господь наш и Бог неба и земли, не преступник.
   И стали они говорить про него, про того,  кто  Свет  и  Любовь,  и  про
царство его, которого они ждали по его обетованию. И стали петь гимны, и в
них были красивые, странные слова, каких Варавва не  слыхивал  прежде.  Он
сидел и слушал их повесив голову.
   Тут отодвинули снаружи железный  засов,  заскрипели  дверные  петли,  и
вошел надзиратель. Он оставил дверь  приоткрытой,  чтоб  впустить  немного
света, пока он будет кормить заключенных. Сам же он,  видимо,  только  что
плотно поел и неплохо выпил, ибо был краснорож и болтлив.  Грубо  бранясь,
он швырял им почти несъедобную пищу. Руганью своей он,  правда,  не  хотел
никого оскорбить, он просто говорил на языке, присущем тем, кто несет  эту
службу, все тюремщики во все времена говорят так. В  общем,  он  был  даже
дружелюбен. Вдруг он заметил Варавву, на которого как  раз  падала  полоса
света из приоткрытой двери, и разразился хохотом.
   - Этот болван тоже тут! - заорал он. - Бегал, Рим поджигал! Вот дурень!
А вы еще врете, будто не вы поджигали! Его  схватили,  как  раз  когда  он
бросился с головней к складу горючего - Кая Сервия складу!
   Варавва не поднимал глаз. Лицо у него застыло  и  не  выражало  ничего,
только побагровел шрам под глазом.
   Остальные узники разглядывали его с изумлением. Тут никто его не  знал.
Они-то думали, он преступник, чужой какой-то, его и допрашивали отдельно.
   - Быть не может, - перешептывались они.
   - Чего - не может? - удивился тюремщик.
   - Не может он быть христианином, - отвечали ему. - Если все правда, что
ты про него сказал.
   - Нет? Не может? Да это собственные его слова.  Мне  говорили,  которые
схватили его. Он и на допросе признался.
   - Мы его не знаем, - бормотали они смущенно. - Если б он был из  наших,
мы б его знали. А мы в первый раз его видим.
   - Будет вам прикидываться! Погодите-ка,  сейчас  полюбуетесь!  -  И  он
подошел к Варавве и повернул у него на шее бирку. - Нате! Глядите! Это что
- не вашего бога имя, а? Я каракулей этих не разбираю, но разве не так, а?
Читайте-ка сами!
   Они обступили его и Варавву и, потрясенные,  рассматривали  надпись  на
оборотной стороне бирки. Большинство не могло  ее  разобрать,  но  кое-кто
шептал в тревоге:
   - Иисус Христос... Иисус Христос...
   Надзиратель перевернул бирку и торжествующе оглядел лица вокруг.
   - Ну, теперь что скажете, а? По-вашему, он не  христианин?  Сам  небось
показал это судье, да еще объявил, что он не кесарев раб,  а  бога  этого,
какому вы молитесь и которого  давно  вздернули.  Ну  вот,  и  самого  его
вздернут, тут уж я об заклад побиться могу.  И  вас  всех,  между  прочим,
тоже! Хоть вы-то куда ловчее, вот только не повезло вам,  объявился  между
вами дурак, сам дался нам в руки и объявил, что он, мол, христианин!
   Ухмыляясь, он обвел глазами их потерянные лица и ушел, заперев за собою
дверь.
   Снова они обступили Варавву и засыпали его вопросами. Кто  он?  Неужели
христианин?  К  какому  же  он  принадлежит   братству?   И   неужели   он
действительно поджигал?
   Варавва ничего не отвечал им. Лицо у него было совсем серое,  и  старые
глаза глубоко прятали взгляд.
   - Христианин! Да вы что - не видели, надпись-то перечеркнута!
   - Перечеркнута? Имя Господа - перечеркнуто!
   - Ну да! Вы же сами видели!
   Кое-кто, правда, все заметил, но они не подумали о том, что  могло  это
означать. Что же это означало?
   Вот один потянул к себе бирку и принялся снова  разглядывать,  и,  хоть
совсем потускнел свет, они разглядели,  что  чьей-то,  бесспорно,  сильной
рукой с помощью ножа четко, грубо, крест-накрест перечеркнуто имя.
   - Почему перечеркнуто имя Господа? - спрашивали они. - Зачем?  Что  это
значит? Ты что - не слышишь? Что это значит?
   Но Варавва не отвечал  ни  единого  слова.  Он  сидел,  свесив  голову,
позволял им делать что хотят с его биркой, но не отвечал ни единого слова.
Их все больше дивил и возмущал этот человек. Выдает себя  за  христианина,
но не может такой быть христианином!  Виданное  ли  дело!  Наконец  кто-то
пошел за стариком, который сидел поодаль во тьме застенка  и  не  принимал
никакого участия в общем переполохе. С ним поговорили, скоро он поднялся и
подошел к Варавве.
   Был он крепко сложен и, хоть спина уже слегка согнулась, все еще  очень
высок ростом. Волосы у него были длинные, но поредели и  совсем  побелели,
как и низко свисавшая на грудь борода. Все в нем вызывало почтение, но был
он кроток, и синие глаза глядели открыто, почти по-детски,  хоть  мудрость
старости стояла в них.
   Сперва он долго вглядывался в Варавву, в его старое, опустошенное лицо.
Потом как будто вспомнил что-то и качнул головой.
   - Это же так давно было, - сказал он, оправдываясь, и опустился рядом с
ним на солому.
   Остальные, те, кто стояли вокруг, изумлялись. Неужели высокочтимый отец
знает этого человека?
   А он, безусловно, его знал, это сразу стало ясно, едва он заговорил. Он
спрашивал у Вараввы, как прошла его жизнь. И Варавва рассказал о том,  что
выпало ему на долю. Не все, конечно, куда там,  но  так,  что  тот  многое
понял и о многом мог догадаться. Когда он понимал что-то,  о  чем  Варавва
умалчивал, он только задумчиво кивал головой. Они хорошо поговорили,  хоть
Варавва не привык никому доверяться, да  и  теперь  он  доверялся  старику
только отчасти. Но он отвечал тихим, усталым голосом на вопросы старика  и
даже смотрел иногда в детские умные его  глаза  и  в  старое,  морщинистое
лицо, которое тоже не пощадили годы, но совсем иначе, чем лицо у  Вараввы.
Морщины врезались в него глубоко, но все равно лицо было другое, оно будто
светилось покоем. Кожа была почти белая, и щеки запали, может, оттого, что
зубов уж не много осталось. А вообще он почти не изменился. И говорил он в
точности как когда-то, и тот же был у него простой, бесхитростный выговор.
   Высокочтимый старик узнал постепенно, отчего перечеркнуто имя  Господне
и отчего Варавва помогал поджигать  Рим  -  он  хотел  помочь  им,  помочь
Спасителю спалить этот мир дотла. Горько покачал головой  старик,  услышав
такое. И спросил у Вараввы, как мог он поверить, что это  они,  христиане,
разжигали пожар. Это же  все  приказал  сам  Кесарь,  и  это  ему  помогал
Варавва.
   - Ты помогал властителю мира сего, - сказал он. -  Тому,  про  которого
значится у тебя на бирке, что он твой хозяин, а вовсе не Господу, чье  имя
у тебя перечеркнуто.  Сам  того  не  ведая,  ты  служил  законному  своему
владельцу. Наш Бог есть Любовь, - прибавил он  тихо.  И  он  взял  в  руку
бирку,  болтавшуюся  на  седой  волосатой  груди  у  Вараввы,  и  горестно
посмотрел на перечеркнутое имя своего Господа и Учителя.
   Потом он выпустил ее и тяжко вздохнул. Он понял, что такая уж у Вараввы
пластина, и носить ему ее до конца, и ничего, ничего нельзя тут  поделать.
И он понял, что Варавва  тоже  это  понимает,  он  прочел  это  в  робких,
одиноких глазах.
   - Кто это? Кто он? - закричали все наперебой, когда старик  поднялся  с
места. Тот не хотел отвечать, хотел уклониться. Но они так  наседали,  что
ему пришлось уступить.
   - Это Варавва, тот, кого отпустили вместо Учителя, - сказал он.
   В полном недоумении оглядывали  они  чужака.  Ничто  не  могло  сильней
удивить их и возмутить.
   - Варавва, - шептали они. - Варавва-отпущенник!
   Это не умещалось у них в голове. И глаза их блестели во тьме гневом.
   Но старик их утешил.
   - Это несчастный человек, - сказал он, - и мы  не  вправе  судить  его.
Сами мы полны изъянов и пороков, и не наша заслуга,  если  Господь  милует
нас. Мы не вправе судить человека за то, что у него нету Бога.
   Они стояли потупясь и словно не смели взглянуть на Варавву  после  этих
слов, страшных слов. Молча отошли они от него и опять сели там, где сидели
раньше. И старик нехотя, вздыхая, пошел следом за ними.
   А Варавва опять остался один.
   Так сидел он потом один все дни в застенке, в  стороне  и  отдельно  от
всех. Он слышал, как они пением славили  Бога,  как  поверяли  друг  другу
мысли о смерти и о жизни вечной,  которая  их  ожидала.  И  когда  вынесли
приговор, они еще больше говорили про это. Они верили, и  не  было  в  них
никакого сомнения.
   Варавва слушал их речи, но крепко задумавшись. Он тоже думал о том, что
предстояло ему.  Вспоминал  он  и  человека  на  Масличной  горе,  который
разделил с ним тогда хлеб и соль и который давно уже умер  снова  и  давно
уже скалится мертвым черепом в вечную тьму.
   Жизнь вечная...
   А был ли какой-то смысл в той жизни, что прожил Варавва?  Вряд  ли.  Но
ведь он ничего про это не знал. И не ему это было решать.
   Поодаль, в кругу своих,  сидел  седобородый  старик.  Он  их  слушал  и
беседовал с ними на неповторимом своем галилейском  наречии.  А  то  вдруг
умолкал, подперев ладонью большую голову. Может, вспоминались  ему  родные
берега Геннисаретские, где он хотел бы лежать после смерти. Но  не  в  его
это было воле. Он повстречал на дороге Учителя, и тот сказал ему:  "Следуй
за мной". И ничего другого ему не осталось. Он смотрел прямо  перед  собой
детским взглядом, и старое, морщинистое лицо излучало великий покой.
   И вот повели их на распятие. Их сковали цепями по двое, но  Варавве  не
хватило пары, и он шел последним,  не  скованный  ни  с  кем.  Просто  так
получилось. И еще получилось, что распяли его на самом дальнем кресте.
   Собралась большая толпа, и, пока все кончилось, прошло много времени. И
все это время распятые обнадеживали и утешали  друг  друга.  Но  никто  не
утешал Варавву.
   Спустились сумерки, и зрители разошлись, истомившись  долгим  стоянием.
Да все и умерли уже.
   Только один Варавва висел еще живой. Когда он почувствовал, что  пришла
смерть, которая всегда так страшила его, он сказал во тьму,  словно  бы  к
ней он обращался:
   - Тебе предаю я душу свою.
   И он испустил дух.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0611 сек.