Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лагерквист Пер - Варавва

Скачать Лагерквист Пер - Варавва



   Когда он вернулся к своим, никто не узнавал в нем прежнего Варавву, так
он переменился. Те двое, которые  тогда  были  в  Иерусалиме,  рассказали,
правда, что он стал странный какой-то, да и немудрено: его столько держали
в застенке и чуть не распяли. Наверно, скоро пройдет. Но нет, не прошло, а
давно уж пора бы. Непонятно, в  чем  тут  причина,  но  он  стал  на  себя
непохож.
   В общем-то, он всегда был чудной, никогда не поймешь,  что  он  думает,
что затевает, но сейчас дело другое, сейчас он стал им совсем как чужой  и
на них смотрел тоже, кажется, как на чужих, будто впервые видит. Объясняют
ли они ему свои планы - он их не слушает и сам никогда слова  не  вставит.
Будто ему все равно. Он, конечно, участвовал в набегах на караванные  пути
в долине Иордана, но как-то без интереса, и толку от  него  было  немного.
Если встречалась опасность, он от нее не то чтобы  вовсе  увертывался,  но
близко к тому. Может, тоже от безразличия, кто его знает. Ему будто ничего
не  хотелось.  Один  только  раз,  когда  грабили  обоз  с  десятиной  для
первосвященника, собранной  с  жителей  Иерихона,  он  вдруг  осатанел  от
ярости, изрубил обоих из храмовой  стражи,  которые  охраняли  этот  обоз.
Зачем - непонятно, те и  не  думали  сопротивляться,  сразу  сдались,  как
увидели их перевес. А потом он еще надругался над трупами, и  все  решили,
что  это  уж  слишком.  Они  и  сами  ненавидели   стражников,   всю   эту
первосвященникову свору, но мертвые - достояние храма, а храм -  достояние
бога. Им стало чуть ли не страшно, что он так обошелся с мертвыми.
   А вообще никогда  не  выказывал  он  охоты  выполнить  что-нибудь,  как
каждому из них подобало, будто бы их дела  вовсе  не  касались  его.  Даже
когда они напали на римских солдат на Иордане, у переправы,  он  и  то  не
больно старался, - а ведь  это  они  едва  не  распяли  его,  и  остальные
разъярились тогда не на шутку, всем до единого перерезали  глотки  и  тела
побросали  в  реку.  Никто,  конечно,  не  сомневался,  что  он  ненавидит
притеснителей народа господня ничуть не меньше других,  но,  если  бы  все
повели себя с такой же прохладцей, им бы в ту ночь, конечно, несдобровать.
   Непонятная перемена. Потому что если кто  среди  них  и  был  настоящий
храбрец, так это Варавва. Он замышлял, бывало, самые отчаянные набеги, и в
деле всегда он  был  первым.  Для  него  не  было  невозможного,  все  ему
удавалось. Из-за его отваги и умной головы они во всем на него  полагались
и привыкли к тому, что планы Вараввы всегда приносят удачу. Он стал у  них
почти главарем, хоть они не признавали главарей и никто не любил  Варавву.
Может, из-за того все и вышло. Из-за того, что он был чудной и нравный, не
такой, как они сами. Они так в нем и не разобрались, он  остался  для  них
чужим. Про себя они знали все, а вот про Варавву почти ничего и,  странное
дело, потому и надеялись на Варавву. Они даже побаивались его и из-за того
еще больше втайне на него надеялись. Хотя нет, конечно,  все  вышло  из-за
его храбрости, и ума, и успеха во всем, что он затевал.
   Ну а теперь - кому нужен главарь, которому вовсе не хочется верховодить
и вообще не хочется ничего? Которому бы только сидеть у  входа  в  пещеру,
глазеть на долину Иордана и дальше, на море, называемое  Мертвым?  Который
смотрит на тебя  таким  непонятным  взглядом,  что  оторопь  берет?  Вечно
молчит, а если заговорит  с  тобою,  ты  еще  больше  уверяешься,  что  он
какой-то чудной. Будто мысли его далеко где-то.  Даже  тошно.  Может,  все
потому, что он пробыл так долго в Иерусалиме, что его чуть не распяли?  Да
его как будто и вправду распяли, и уж потом, после этого,  он  вернулся  к
своим.
   С ним было тошно. Они были сами не рады, что он  здесь,  что  вернулся.
Ему здесь было не место. В главари он стал вовсе негоден - а на что же еще
годен Варавва? Выходит, он вообще ни на что не годен? Да,  странное  дело,
выходит, что так!
   Ведь если вспомнить хорошенько, он не  всегда  был  тем,  кто  ведет  и
решает, тем отважным, безоглядным  Вараввой,  которому  все  нипочем  -  и
опасность, и смерть. Он не был таким, пока Елиаху не оставил  у  него  под
глазом этот шрам. До того он вовсе не был таким уж  храбрым,  скорее  даже
наоборот. В общем-то, все это помнили. А тут вдруг он стал мужчиной. После
того как Елиаху тогда коварно напал на него и, видно, хотел убить,  и  они
схватились в отчаянной схватке, и Варавва сбросил могучего, страшного,  но
уже старого, отяжелевшего Елиаху в пропасть у входа в пещеру. Молодой  был
проворней, он был гибкий, и старый боец при всей своей  силе  не  мог  его
одолеть, зря он это затеял. И зачем? За что он всегда  ненавидел  Варавву?
Никто так и не понял. Но все знали, что он всегда ненавидел Варавву.
   Тогда-то Варавва и сделался у них главарем. А до тех пор в нем не  было
ничего приметного. Он стал мужчиной только после того, как заработал  свой
шрам.
   Так они говорили, говорили - шептались.
   Но того не знали они, и никто не знал, что  Елиаху,  которого  они  так
хорошо помнили, был Варавве отцом. Этого  никто  не  знал,  никто  не  мог
знать. Мать его была моавитянка,  ее  захватили  в  плен,  когда  ограбили
караван на пути к Иерихону, и все они вдоволь натешились ею,  а  потом  ее
продали в Иерусалим, в веселый дом. Когда же там заметили,  что  ей  скоро
родить, ее не захотели держать, и она разрешилась на улице, там ее и нашли
мертвой. Никто не знал, от кого ребенок, и  сама  бы  она  не  сказала,  а
сказала бы только, что прокляла его в утробе и исторгла, ненавидя  небо  и
землю и Творца неба и земли.
   Нет, никто ничего про это не знал. Ни те, кто шептались  в  пещере,  ни
сам Варавва, который сидел у входа, и заглядывал в пропасть, и смотрел  на
выжженные горы Моава и на бескрайное море, называемое Мертвым.
   Варавва и не думал про Елиаху, хотя сидел на том  самом  месте,  откуда
сбросил его тогда. Невесть по какой причине, а вернее сказать,  вовсе  без
всякой причины - он вспомнил про мать распятого Спасителя, про то, как она
стояла и глядела на своего пригвожденного  сына,  на  того,  кого  родила.
Вспомнил Варавва ее глаза без  слез,  ее  крестьянское,  грубое  лицо,  не
умевшее выразить ее скорби, или, может,  она  не  хотела  показывать  свою
скорбь при чужих? И еще он вспомнил ее корящий взор, который она  бросила,
проходя, на него, Варавву. Почему именно  на  него?  Будто  некого  больше
корить!
   Он часто думал про Голгофу, про то, что тогда  случилось.  И  про  нее,
мать того, другого...
   Он смотрел и смотрел на горы по ту  сторону  Мертвого  моря,  как  тьма
падает на них, на землю Моавитскую.


   Они ломали головы, как бы им от него избавиться.  Мечтали  освободиться
от ненужной, досадной помехи, не видеть  мрачного  лица,  которое  наводит
тоску, убивает всякую радость. Но как к этому приступиться? Вдруг взять  и
сказать, что он им больше не нужен, стал лишний, что ему лучше  уйти?  Кто
ему такое выскажет? Никому особенно  не  хотелось.  А  честно  признаться,
никто не осмеливался. Так глубоко в них засел глупый, нелепый  страх,  или
как там ты это ни назови.
   И они продолжали шептаться о том, что он им надоел, что  они  не  любят
его, никогда не любили, может, это  из-за  него  им  изменила  удача,  вот
недавно они потеряли двоих, да и какая  уж  тут  удача  -  со  смертником.
Глухая, ярая неприязнь  наполняла  пещеру,  и  почти  ненавистные  взгляды
устремлялись из полутьмы к тому, кто сидел и сидел одиноко над  пропастью,
будто обручник дурной судьбы. Как от него отделаться?
   И вот однажды на рассвете он просто исчез. Его нигде  не  было.  Сперва
решили, что он повредился в уме и бросился с утеса  или  в  него  вселился
злой дух и туда его толкнул. Может, это дух Елиаху так расквитался с  ним?
Обыскали дно в том месте, где когда-то подобрали разбитое тело Елиаху,  но
Вараввы там не нашли. И нигде вообще не нашли следов  Вараввы.  Он  просто
исчез.
   Им сразу полегчало, и они вернулись в свое гнездо на крутой  горе,  уже
раскаленной солнцем.


   Дальше о судьбе Вараввы, о том, куда подевался  он  и  как  жил  после,
покуда был еще крепким мужем, никто ничего  не  знает  с  определенностью.
Иные думают, что после исчезновения  он  удалился  в  пустыню,  в  пустыню
Иудейскую либо Синайскую, и там предался одиноким раздумьям о мире  Божием
и человеческом. Другие, напротив, говорят,  будто  он  ушел  к  самарянам,
ненавидящим храм иерусалимский, и священство, и книжников, и что будто  бы
во время праздника пасхи у них на святой горе при заклании  агнца  видели,
как он, преклонив колено, ожидает восхода над Гаризимом.
   А  кое-кто  с  точностью  утверждает,  что  большую  часть  времени  он
просто-напросто был главарем разбойников  на  склонах  Ливана,  ближних  к
Сирии, и жестоко расправлялся и  с  иудеями,  и  с  христианами,  если  те
попадались к нему в руки.
   И никто, как уже сказано, не знает точно, что тут правда, а что -  нет.
Но зато определенно известно,  что  уже  на  шестом  десятке  он,  проведя
несколько лет в медных  рудниках,  принадлежавших  римскому  наместнику  в
Пафосе, стал рабом у него же в доме. За что  схватили  его  и  приговорили
работать в рудниках - а страшней наказания не придумать, - неизвестно.  Но
удивительно не то, что он туда попал, а то, что, побывав в  этом  аду,  он
вернулся  к  жизни,  хоть  и   рабом.   Тут,   однако,   замешаны   особые
обстоятельства.
   Был он теперь морщинист и сед, но после всего, что выпало ему на  долю,
до странности хорошо сохранился. Он на диво скоро оправился и  снова  стал
могуч, почти как в прежние времена. Выйдя из копей, он был похож скорее на
мертвеца: тело иссохло и глазницы, без взгляда, пусты,  как  два  иссякших
колодца. Когда же глаза снова стали глядеть на белый свет, взгляд сделался
еще тревожней, чем прежде, сторожкий, как у собаки, будто загнанный, но по
временам в нем еще вспыхивала та ненависть,  с  какою  мать  прокляла  все
творение, когда рожала Варавву. И совсем незаметный уже шрам  у  него  под
глазом опять багровел, сбегая к седой бороде.
   Не будь он сделан из такого прочного теста, ни за что бы ему не выжить.
Тут ему следовало благодарить Елиаху и моавитянку, ведь это  они  подарили
ему жизнь. А ведь оба не любили, оба ненавидели его. Да и друг  друга  они
не любили. Вот как мало значит любовь. Но сам Варавва не знал, чем  обязан
он тем двоим, которые, ненавидя, обнимали друг друга.
   Он попал в большой дом, где было много рабов. Среди  них  был  высокий,
неуклюжий, тощий армянин по  имени  Саак.  Из-за  своего  роста  он  вечно
сутулился. Глаза у него  были  большие,  чуть  навыкате  и  такие  черные,
распахнутые, горящие, что и он весь как будто горел. Из-за белых, коротких
волос и словно выжженного лица казалось, что он старик, на самом  же  деле
ему едва перевалило за сорок. Он тоже побывал в копях. Все годы провел  он
там вместе с Вараввой и вместе с Вараввой сумел оттуда  выбраться.  Однако
оправиться он так и не смог. Изможденный, седой как лунь, он  будто  носил
на себе вечную отметину каторги, и лицо его было как  пепелище.  Казалось,
он испытал что-то такое, о чем и не ведал Варавва. Да так оно и было.
   Других рабов очень занимали эти двое, выбравшиеся оттуда, откуда  никто
обычно не выходил живым, им бы  хотелось  послушать  их  рассказы.  Но  те
молчали о своем прошлом. Вообще они  держались  особняком  и  между  собой
почти не разговаривали,  и  непонятно,  что  объединяло  их.  А  они  были
неразлучны. Кажется странно. Но они усаживались рядом  во  время  еды  или
отдыха, а по ночам ложились рядом на  соломе,  потому  что  в  копях  были
скованы одной цепью.
   Их сковали сразу же, как только доставили с материка.  Рабов  с  самого
начала сковывали по двое, и с тех пор эти двое  всегда  работали  в  шахте
рядом. И уже нельзя было им  разлучаться,  и  эти  рабы-близнецы  наизусть
знали друг друга и доходили часто до  бешеной  ненависти.  Случалось,  они
свирепо набрасывались друг на друга без всякой причины, лишь  оттого,  что
их сковали вместе в аду.
   Но эти двое, казалось, ладили  и  даже  помогали  друг  другу  выносить
невзгоды. Нередко  они  вели  разговоры  и  тем  облегчали  тяжелое  бремя
каторги. Варавва, понятно, был не очень-то разговорчив, но он  внимательно
слушал, что ему говорил другой. О себе они  вначале  не  распространялись,
оба молчали о своем, у каждого были тайны, которые не хочется поверять,  и
немало прошло времени, пока они кое-что  друг  о  друге  узнали.  Однажды,
скорее,  случайно  выяснилось,  что  Варавва  еврей  и  родом  из  города,
называемого Иерусалимом. Саак встрепенулся и тотчас засыпал его вопросами.
Город этот, казалось, был ему хорошо знаком, хоть он никогда не бывал даже
близко. Наконец он спросил у Вараввы, не знал ли тот о равви, который  там
жил и творил, о великом пророке, в которого многие верят. Варавва понял, о
ком речь, и ответил, что да, он слыхал про такого. Саак стал расспрашивать
дальше, но Варавва ответил уклончиво, что не  знает  почти  ничего.  Ну  а
видел он его своими глазами? Гм...  в  общем-то,  видел.  Саака,  кажется,
потрясло, что Варавва его  видел.  Потому  что  немного  погодя  он  снова
спросил, правда ли это. И Варавва снова ответил, нехотя, через  силу,  что
да, он видел его.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0628 сек.