Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Овалов Лев Сергеевич - Болтовня

Скачать Овалов Лев Сергеевич - Болтовня



x x x

 Мне нечего записывать.  Я перелистываю страницы и вижу, как повторяюсь.
Маленькие скверные происшествия, изо дня в день собираясь на помятой бумаге,
тревожат сердце,  которое  после  каждого  происшествия начинает биться  все
сильнее.
 Каждое  утро,  прежде чем  приступить к  верстке,  приходится бегать по
наборной:  разыскиваешь набор, текст, перетаскиваешь все к месту верстки, то
и  дело переставляешь доски с  набором с  места на  место,  ищешь шрифты для
заголовков -  так  продолжаете" целый день,  так  продолжается все дни,  так
продолжается все последние недели.
 Когда Климов вздумал спросить Клевцова,  что он  собирается предпринять
для улучшения типографии, директор коротко возразил:
 - Всего тебе знать не к чему, за типографию отвечаю я.
 Брак и порча стали у нас обычным явлением.  Заказы портят все,  кому не
лень,  -  портят  печать,  портят  линовку  и  переплет,  пределов брака  не
установлено, никакой борьбы с производственной распущенностью не ведется.
 Вчера в печатном отделении Уткин подрался с Нестеренко. Понятно, скучно
стоять у  станка!  Нестеренко швырнул Уткина за  машину.  Машине ничего,  но
плечо повреждено - парень выбыл с производства на полтора месяца.
 Сегодня  Лапкин,  линовщик,  испортил заказ.  У  кого  хватит  смелости
признать свою ошибку?  Пошел Лапкин к  мастеру,  пробурчал что-то о  заказе,
получил новую бумагу... Заказ был испорчен вторично.
 Без неприятностей не проходит ни одного дня.
 Я прихожу домой раздраженный.
 Вот  уже  несколько вечеров подряд Анна Николаевна обращается ко  мне с
одним и тем же вопросом:
 - Болен ты, что ли, Владимир Петрович? Выпей малинки!..
 И каждый раз, расшнуровывая ботинки, я сумрачно отвечаю:
 - Тут дело не в малине.


x x x

 Непонятны мне  были  новые  картины:  составлены они  большею частью из
загадочных разноцветных кубиков,  перечерчены резкими искривленными линиями,
и  долго  в  них  надо  всматриваться,   прежде  чем  уловишь  тайный  смысл
художества. Сегодня я понял, что картина сейчас строится, как наш новый дом.
 Мне  пришлось пробыть на  стройке целый день  -  члены правления нашего
жилищного кооператива поочередно дежурят  на  строительстве.  Мы  ничего  не
понимаем  в  строительном  деле,  мы  не  умеем  набирать  строки  кирпичей,
расшпонивать их  известкой,  перевязывать гранки  стен  стальными обручами и
сверстывать стены,  лестницы и  крыши,  но  хозяйский глаз следит за работой
внимательней и надежней.
 Бродя по лесам,  иногда отходя от стройки на много шагов, минуя штабели
кирпича,  я  наслаждался  силою  и  красочной  мягкостью  оранжевых,  серых,
коричневых,  белых  геометрических  фигур  -  кубы,  квадраты,  треугольники
стремительно налетали друг на друга,  исчезали, поглощаемые новыми, внезапно
появлявшимися еще  большими  фигурами,  а  те,  в  свою  очередь,  исчезали,
незаметно вовлеченные в еще большие величины. Дом строился.
 Дом  строился  и  напоминал  мне  оттиски  многих  изготовленных  нашей
цинкографией непонятных картин.
 Моя работа на  стройке заключалась в  просмотре счетов -  я  торговался
из-за  каждой  копейки,  я  решительно предложил не  оплачивать рабочий день
появившемуся  к   вечеру  технику  Ничепоруку,   я   выгнал  вон   купчишку,
разговаривавшего с  инженером о  кровельном железе,  и  за  железом послал в
государственный магазин.  Но  в  общем у  меня  оставалось много времени для
праздных размышлений.
 Сумерки наступили плавно и урочно.
 На лесах,  перед выходом на улицу, меня обогнал нервный, торопливый наш
прораб. Он на ходу пожал мою руку.
 На  улице у  калитки я  остановился и  еще раз одобрительно взглянул на
дом.
 Издали, в тон моим мыслям, раздался крик:
 - А ведь домище-то растет!
 Я обернулся:  из глубины темнеющего переулка, перерезывая тянувшиеся по
мостовой  отсветы  однообразных фонарей,  шел  Гертнер,  размахивая поднятой
шляпой.
 - Жена  заждалась,  Владимир Петрович,  -  весело обратился он  ко  мне
вместо приветствия.
 - Ничего,  подождет,  -  усмехнулся я.  -  Зато домик-то  какой,  Павел
Александрович!
 - А какой? - прищуриваясь, усмехнулся Гертнер.
 А я ответил:
 - Родной.


x x x

 Рано утром - я только что успел встать - ко мне прибежал сын.
 Анна Николаевна, взглянув на Ивана, всплеснула руками и ахнула:
 - Батюшки мои! Ванечка, что с тобой? На тебе лица нет!
 - Ну-ну!  -  остановил я ее.  -  Не видишь, что человек заработался. Не
приставай.
 Старуха набросилась на меня.  Мне некогда было с ней препираться:  меня
беспокоил сын.  С  Иваном делалось что-то неладное:  глаза ввалились,  сухие
губы  нервно  дрожали,  руки  беспорядочно теребили носовой платок Мне  было
жалко сына, но он раздражал меня: так распуститься из-за бабы!
 Чай мне был не в чай.  Иван ничего не захотел ни есть,  ни пить -  Анна
Николаевна приставала зря.  Досталось же от нее, конечно, мне - это я спешил
как угорелый и  не хотел заставить сына съесть поджаристую хрустящую оладью.
Я спешил, но спешил потому, что видел, как нетерпеливо ждет меня Иван. Я сам
предпочел бы ничего не есть, но вредная старуха тогда обязательно что-нибудь
заподозрила бы.
 Московские  улицы  тянулись  пустыми  и  длинными  дорогами,   утренняя
свежесть готова  была  убежать вслед  за  первым трамваем,  невидимое солнце
чертило бульварные дорожки широкими радостными полосами.
 Мы шли по бульвару.  Иван то замедлял шаг,  то принимался бежать, и мне
трудно было идти с ним вровень.
 Изредка встречался сонный торопящийся прохожий,  и  только один садовый
сторож,  подбиравший разбросанные на  земле  папиросные коробки,  все  время
маячил перед нашими глазами.  На  самом краю  бульвара Иван  остановился.  Я
думал  -  он  хочет  сесть,  и  опустился  на  исписанную надоевшими именами
скамейку. Но сам он не сел, а остановившись, наклонил ко мне лицо.
 - Я  не могу так,  я  не могу так!  -  с  истерической дрожью в  голосе
зашептал он. - Я люблю ее, но не мог бы теперь ее видеть.
 Тут он заметно выпрямился и, сжав кулаки, заорал на меня, точно со мной
обманывала его Нина Борисовна:
 - Этого я не прощу! Никогда, никогда!..
 И  потом быстро забормотал,  не доканчивая фраз,  путаясь в собственных
мыслях:
 - Понимаешь,  я начинаю сопоставлять отдельные факты, начинаю проверять
нашу жизнь,  и каждая мелочь,  не имевшая раньше значения, говорит мне об ее
измене.  Каждый новый  день  приносит новые случайности,  образующие тяжелую
цепь улик. Каждый день ко мне приходят наши общие знакомые, узнавшие о нашем
разрыве,  и  начинают жалеть меня...  Понимаешь ли  ты:  жалеть!  Ночью меня
преследуют страшные сны.  Я  не  знаю ее  любовников -  одни называют одних,
другие -  других,  но она снится мне в чужих объятиях...  Я не знаю, что мне
делать.  Мне  очень трудно,  но  я  слишком здоровый человек,  слишком люблю
работу,  чтобы добровольно уйти из жизни. Тебе говорю я все это не в поисках
утешения, не нуждаясь в поддержке... Перед тобою, отцом, своим, моим верным,
и чистым душою отцом, хвалюсь я такой же сильной, как у тебя, душою. Я люблю
ее, и любовь моя даст мне силы оттолкнуться от нее, забыть ее и начать новую
жизнь так, как будто я не знал ее никогда.
 Над  нашими  головами  слабый  городской ветерок  шелестел  бледными  и
пыльными листьями бульварного деревца.
 Иван нежно посмотрел на меня и хорошо пожал мою руку.
 - Спасибо, что выслушал меня, - сказал он. - А теперь пойду на работу.
 Какой у меля сын! Как я его люблю! Молодчина, сынок, перемелется - мука
будет. Никакой боли мы с тобой не поддадимся.


x x x

 Стройка подходит к  концу.  Осталось доделать самую малость -  двери на
петли  надеть,  рамы  вставить,  застеклить,  стены покрасить.  Но  комнаты,
комнаты, в которых будем жить мы, уже готовы.
 Начали проводить обследование -  кому живется хуже. Вместе с Глязером я
обошел не одну квартиру и поистине могу сказать: всем хуже.
 Были  в  доме  на  Мещанской.  За  розовыми облупленными стенами  живет
несколько членов нашего кооператива.
 По  крутой и  покрытой скользкой грязью лестнице поднялись на четвертый
этаж.  Квартиры,  робко  прячущиеся под  крышей  и  неприветливо встречающие
случайных  посетителей,  стыдятся  собственной  тесноты  и  темноты.  Право,
нежилые чердаки выглядят уютнее, спокойнее, внушительнее.
 Мы зашли к товарищу Павлищенко -  чахлой, но веселой нашей фальцовщице.
Вместе с нами пришел дождь. Мелкой дробью застучал он в окно, и вдруг на мой
красный насмешливый нос упала с потолка капля -  настоящая дождевая капля. Я
поднял голову к  потолку:  по сероватому квадрату расплывалось мрачное сырое
пятно, в углу по стене робко пробиралась к полу тоненькая струйка воды.
 Глязер посмотрел вслед  моему  указательному пальцу,  покачал головой и
недружелюбно обратился к Павлищенко:
 - На  новую  квартиру  надеетесь?   Скверно.  Почему  не  обращались  к
коменданту?
 Павлищенко печально улыбнулась.
 - Как же не обращалась? - тихо произнесла она. - Несколько раз, бывало,
придешь к нему и скажешь:  "Вот посмотри, на улице дождик - и у нас дождик".
А  он  скажет:  "Что  же?  Дождик пройдет,  и  у  вас  стенки высохнут".  Мы
собирались у  коменданта по  нескольку человек.  Говорили ему:  "Так нельзя,
здесь живут работницы с  детьми".  Он  на  это  отвечал:  "А  как же  раньше
жили?.." И напрасно было повторять, что раньше одно, а теперь другое...
 Мы обошли с  Глязером семей пятнадцать и  везде встречали то же:  людям
тяжело, сырость и темень убивают человеческую бодрость.
 Делить комнаты собрались все.
 Разговор пошел крупный, серьезный: площади не хватало. Началась грызня.
Каждый надеялся получить к осени сухой и теплый угол.  Площади не хватало, и
не мне одному предстояло зимовать в старом опротивевшем подвале.
 Перед самим собой хвалиться нечего:  я  мог бы получить квартиру -  пай
внесен полностью,  подвал мой никуда не  годится,  работал в  кооперативе на
совесть. Однако я отказался. Встал и прямо заявил:
 - От  получения площади отказываюсь.  В  первую  очередь дадим  комнаты
бабам с маленькими ребятами. Да есть и бездетные, живущие еще похуже меня.
 Отказался - и тут же поспорил с Гертнером.
 Он стоял у стенки,  заложив руки за спину. Услыхав мой отказ, он быстро
подвинулся вперед, посмотрел на меня умными глазами и громко заметил:
 - Незачем,  Владимир Петрович, благодеяния оказывать. Живете вы скверно
и на получение квартиры имеете все права.
 - Нет,  Павел Александрович,  - ответил я ему, - кроме прав, я имею еще
сознательность.  Потому-то я  и  сам от квартиры отказываюсь,  и  вам то же,
Павел Александрович, советую.
 - И  мне  советуете?  -  настороженно спросил  Гертнер,  поднимаясь  на
цыпочках. - Почему же?
 - Да потому,  Павел Александрович,  что вы человек одинокий,  комната у
вас маленькая, но для одного сойдет, и еще зиму вы переждать вполне сможете.
 - Конечно,  конечно,  -  поспешил согласиться со мной Гертнер.  - Но, я
думаю,  можно принять во  внимание мою  работу в  кооперативе -  я  потратил
столько сил...
 - Все мы тратим много сил,  Павел Александрович,  - перебил я его. - Но
ведь не только для себя тратим мы свои силы.
 Тут ему крыть было нечем. Он не мигая смотрел на меня несколько секунд,
затем опустил веки и невнятно сказал:
 - Да, да...
 И потом до конца собрания Гертнер не проронил ни слова.
 Представленный нашим правлением план  распределения жилой площади общим
собранием был утвержден.  Ну, не совсем таким, каким он был представлен: мне
квартиры не дали, Гертнеру не дали, но утвержден...
 Я  уходил удовлетворенный.  Дом вырос,  вслед за ним вырастут новые,  и
наши  ребята,   в   мелочной  жизни  часто  бывавшие  лентяями,   гордецами,
завистниками,   скупцами,  чревоугодниками,  распутниками  и  скандалистами,
оказались хорошими,  выдержанными ребятами,  принесшими много  пользы  нашей
деловой стройке.
 На пороге меня задержал Петька Ермаков с каким-то клубным делом, но ему
не  удалось даже начать разговора.  Ко мне подошел Гертнер,  грубо отстранил
Ермакова,  подтолкнул меня к выходу,  взял под руку и,  наклонившись к моему
уху, сдержанным голосом начал сетовать на неправильное решение собрания.
 Я сделал ошибку: мне надо было утешить его, успокоить, а я вместо этого
принялся ретиво защищать собрание.
 - Но  я  же  имел право получить квартиру...  Так мечтал о  своем угле,
столько времени и сил отдал дому... - с отчаянием пробормотал Гертнер.
 - Чепуха!   -  резко  остановил  я  Гертнера.  -  Да  и  нечего,  Павел
Александрович,  попусту  говорить.  Если  вы  думали  только  о  собственном
благополучии, так шли бы к частнику...
 - Ах,  так!  -  злобно отозвался Гертнер и  свернул от  меня  в  темный
переулок, разрывавший ленту неровного асфальтового тротуара.
 Я  посмотрел на  линию  домовых фонарей,  слабо  мерцавших над  глухими
воротами, и торопливые шаги удалявшегося Гертнера пробудили во мне жалость.
 Я крикнул ему на прощанье:
 - Эй, Павел Александрович, не заблудись!
 Дома меня ждала Анна Николаевна, хитро щурившая покрасневшие глаза.
 - Скоро будем новоселье справлять? - спросила старуха.
 Я вляпался.
 - Видишь ли,  в  следующем доме  квартиры будут лучше,  и  нам  следует
подождать, - соврал я жене.
 Но сердитый ответ разоблачил мою отговорку.
 - Опять врешь! - заворчала она. - Ведь, пока ты дотащился домой, ко мне
ваша Голосовская успела зайти...  Слышали,  слышали, как от квартиры изволил
отказаться... Эх ты, благодетель!
 - Не бубни! - полушутя-полусерьезно цыкнул я на старуху. - Через год мы
выстроим еще один дом.
 Старуха не перестала браниться:  она верила в постройку нового дома, но
сильно сомневалась в моей охоте получить новую квартиру.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1166 сек.