Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Овалов Лев Сергеевич - Болтовня

Скачать Овалов Лев Сергеевич - Болтовня



x x x

 Непрестанное кружение нашей планеты проходит для  типографии бесследно:
ни  одного движения вперед.  Мир крутится вокруг солнца,  мы  же сами вокруг
себя. День - ночь, ночь - день полны мучительного однообразия: ночь - тайна,
неизвестность,  мрак,  день - слякотный день, сырость, туман, мразь. Белка в
колесе исполнена мечтательного однообразия,  она  стремится назад.  Нам путь
назад заказан,  вперед не  идем,  прыгаем на месте и  плюем под ноги,  авось
проплюем землю и провалимся.
 - "Ночка темна - я боюся..." - звенит веселый голос Снегирева.
 Беспечный голос: ночка темная в голове у парня.
 Сегодня  у   нас   заседание,   неофициальное  заседание,   свои  люди:
побалагурить сошлись.
 Удобнейшая комната  -  завком:  всегда  пусто.  Председатель -  человек
занятой,  в завкоме ему сидеть некогда, и потому тог, кто слаб, приводи баб,
покупай вино, выбивай дно и веселись в пустом помещении до потери сознания.
 Наша  семья  дружная,  все  говорить любители,  особенно коли  разговор
предполагается по душам.
 Климов   достает   грязный,   засморканный  платок,   протирает  глаза,
приглаживает усы и спрашивает:
 - По какому случаю и кем собраны?
 Ответа  он  не  получает.  Все  заняты  досужими пересудами,  никто  не
обращает внимания на его вопрос.
 Мы терпеливо ждем прихода Жоржика Бороховича.
 Но вот и они - спевшаяся и спившаяся тройка - Жоржик, Витька Костарев и
Жаренов.
 - Желательно посовещаться,  - обращается к нам Костарев, - о порядках в
типографии.
 - Еще бы не желательно, - поддакивает Андриевич.
 Жоржик и Жаренов стоят обнявшись,  от обоих попахивает водкой -  должно
быть, хлебнули для смелости.
 - Да кто нас сюда собирал? - интересуется Архипка.
 - Мы,  -  веско произнес Витька, указывая пальцем на свою грудь. - Мы -
инициативная группа, решившая оживить производство.
 - Инициативная группа?  Так,  так,  -  неодобрительно бормочет про себя
Климов.
 Жаренов протягивает руку вперед,  другую засовывает в  карман пиджака и
начинает громить типографию:
 - Невозможно становится,  совсем невозможно.  Разве  у  нас  коммунисты
есть? Нет их...
 Жаренов  растерянно обводит глазами присутствующих,  точно  ищет  между
ними коммунистов.
 - Например,  Косач партийный.  Разве с  него что спросится?  Он человек
маленький.  За  все  про все будет отвечать администрация.  Отвечать-то  она
будет,  а пока нам -  маленьким людям -  прикажете в гроб ложиться? Продукты
дорожают,  ни к чему не приступись,  никаких денег не хватит, надо требовать
прибавку. Прибавки, и больше нам не о чем разговаривать...
 Жоржик перебил Жаренова:
 - Вообще мы больше не можем.  Ни завком,  ни ячейка нам ходу не дают...
Новый порядок в  типографии надо  установить.  Никакого начальства!  Выберем
сами себе заведующего,  и пошла писать губерния.  Что выручим - наше, убыток
наш, прибыль наша...
 До чего договорились ребята!  Откуда мысли такие в голову лезут?  Вот я
вас, сукиных детей!..
 - Это  вы-то  -  Жаренов с  Жоржиком -  хозяева будете?  -  спрашиваю я
разговорщиков. - Хозяева: один пьяница, а другой "жоржик".
 - Как ты сказал? - гневно закричал на меня Борохович.
 Со стула нетерпеливо вскочил Алексей Алексеевич Костомаров -  метранпаж
и честный партиец - и закричал:
 - Кого,  ребята, слушаете? Жаренов из партии выгнан? Выгнан. За хорошее
партийный билет не отнимут. Мало Жаренов хамил, что ли? А вы его слушаете. И
Жоржику не сегодня завтра лететь из комсомола.  Слушатели! Они вам Советскую
власть предложат свалить, вы тоже слушать будете?
 - Зачем слушать, и мы говорить начнем, - отозвался Андриевич.
 Климов размахнулся, стукнул кулаком по стене, провел пятерней под носом
и обругал Андриевича:
 - Тут, брат, не говорить: бить надо.
 Жаренов замахал рукой:
 - Потише!
 - Нет, не тише! Нынче спешить надо! - закричал Климов еще громче.
 - Какой нашелся!
 - Заворачивай, заворачивай в сторону!
 - Вот в морду тебе и заверну!
 - А это видели?
 Борохович сложил из трех пальцев комбинацию.
 А  Мишка Якушин схватил со  стола линейку да  как  бахнет Бороховича по
руке.
 Жоржик взвыл.
 Его попробовал перекричать Костомаров.
 - Не слушайте бузотеров,  ребята! Они наговорят себе на голову... Пошли
по домам!..
 - Требуем прибавки! - завопил Жаренов. - Кто со мной?
 К  нему пододвинулись Жоржик и  Костарев -  встали они втроем в  углу и
вызывающе посмотрели на нас.
 Костомаров усмехнулся и внятно произнес:
 - Бузбюро. Как есть бузбюро.
 - Бюро?  Где?  -  вдруг  послышался  голос  нашего  тихого  предзавкома
Шипулина.
 Он стоял на пороге, держа в руке разбухший порыжевший портфель.
 - Какое бюро? - еще раз просительно обратился он к ребятам.
 - Бузотерское, - насмешливо объяснил ему Климов.
 - Шутите? - вежливо и робко усмехнулся Шипулин, подошел к столу и начал
копаться в ворохе выцветших бумажек.
 - С какой стати шутить?  Это ты только шутками занимаешься,  -  ответил
Костомаров.
 - То есть как шутками? - обиделся Шипулин.
 - А так, - объяснил ему Костомаров. - Делом ты не занимаешься.
 Костомаров  говорил  правду.  Шипулин  был  человек  тихни,  недалекий,
неприметный.  Уважением среди  рабочих не  пользовался и  держался на  своем
месте только благодаря Кукушке, у которого находился в полном подчинении.
 - Как тебе не грешно,  -  беззлобно обратился Шипулин к Костомарову.  -
Ведь я занят круглые сутки.
 - Да  чем  ты  занят  -   заседаниями?  -  засмеялся  Костомаров.  -  В
понедельник у тебя было что?
 - В  понедельник?  -  задумался Шипулин.  -  Бюро  кассы  взаимопомощи,
правление клуба, ячейка Осоавиахима, партийное собрание...
 - Во вторник?
 - Во  вторник?   Культурно-бытовая  комиссия,   комиссия  по  работе  с
отпускниками, делегатское собрание...
 - В среду?
 - Кружок  текущей  политики,  завком,  культкомиссия,  производственная
комиссия да еще открытое партийное собрание...
 - А в четверг?
 - Библиотечная  комиссия,  редколлегия  стенгазеты  и  производственное
собрание...
 - В пятницу?
 - В пятницу?  В пятницу пустяки.  Собрание уполномоченных по профлинии,
заседание в культотделе да собрание рабочей молодежи.
 - Суббота?
 - Только бюро ячейки и шефское общество, даже в баню успел сходить.
 - А в воскресенье что делал?
 - На собраниях был. Утром собрание уполномоченных кооперации, а вечером
собрание членов клуба...  Да  ты  не  думай,  я  на  художественную часть не
остался - ушел домой газеты читать.
 - Какие газеты? - спросил Костомаров.
 - За неделю газеты, по будням времени нет, - скромно ответил Шипулин.
 Этот  разговор  шел  при  всех,  и  я  не  знал,  то  ли  смеяться  над
подковырками Костомарова, то ли жалеть Шипулина.
 Помаленечку все разошлись.
 Ко мне с Климовым подошел Якушин.
 - В клуб не пойдете? - пригласил он нас.
 - А  для чего идти-то?  Не видали мы,  как цыганочку пляшут?  -  сурово
отозвался Климов.
 - Уж мы лучше в пивнушку, - согласился с ним я.
 На лестнице нам встретилась прежняя тройка - Жаренов, Жоржик и Витька.
 - Пошли против своего... - злобно упрекнул нас Жаренов.
 Климов резко обернулся, смерил взглядом всю троицу и докончил:
 - Своего дерьма!


x x x

 Лампочка скупо  мигала под  потолком.  Глухая черная ночь  обволакивала
типографию.
 Лестницы падают вниз, лестницы несутся вверх - типография живет.
 Ночь.  Идут  годы.  Часы  отсчитывают  секунды,  годы  проваливаются  в
прошлое. Еще одна ночь у реала.
 Последняя ночь.
 Недалеко от  меня Климов:  завтра,  сосед,  мы пожмем друг другу руки -
простимся.  Сзади меня  Андриевич беседует с  Якушиным:  им  попался трудный
набор -  таблицы. Тискает сегодня Архипка. Не придется тебе, брат, прописные
мне подавать. Дежурный метранпаж Костомаров безучастно следит за версткой.
 Мне холодно. Впервые на работе мои плечи пронизывает озноб.
 И тишина.  Почему тишина?  Почему никто не звонит? Или мы растеряли все
слова?
 Последняя ночь.  Завтра расчет,  прощанье,  пенсия: грызня со старухой,
жилищное строительство,  увиливание Валентины от  стариковских расспросов...
Скука!
 Я  бросил  верстатку,  вышел  на  лестницу,  поглядел вниз,  в  пролет.
Бездонный квадратный мрак не обещал жизни.
 Я  рванул дверь наборной,  она  широко распахнулась,  звякнуло выпавшее
стекло.
 Мои  сверстники и  ученики,  склонившиеся над  кассами в  грязных синих
халатах, напоминали слабых синих воробьев, жадно клевавших тяжелые свинцовые
буквы.
 - Стой! - закричал я хриплым голосом. - Бросай работу!
 - О  чем  разговор,   Морозов?   -   удивленно  поворачиваясь,  спросил
Костомаров.
 - О смерти, - рассудительно ответил я.
 Наборщики подошли ко мне.  Я знал:  скажи одно слово неправильно - меня
засмеют.  Надо  было  рубить так,  чтобы  каждый почувствовал на  губах вкус
крови.
 - Вас губят,  ребята,  -  начал я.  - Вас губят, и я могу это доказать.
Четыре десятка лет простоял я  у  реала и за все эти годы ни разу не обманул
своего брата по работе...
 - Что тебе нужно? - грубо крикнул Якушин.
 - Мне нужно,  чтобы меня слышала типография. Вас, ребята, хотят пустить
по миру,  а типографию уничтожить. Хотят уничтожить типографию... Я могу это
доказать.
 - Так  говори,   Морозов,   говори  до  конца,   я   принимаю  на  себя
ответственность за прогул, - раздельно произнес Костомаров глухим голосом.
 - Нет!  Пусть меня слышат все.  Вся типография!  Идем в ротационное!  -
крикнул я, выскочил за дверь и побежал вниз по лестнице.
 За  мной  бежала  только  неслышная  моя  тень,  кривляясь на  стене  с
непонятными ужимками.
 Минута прошла -  я  бежал  один.  Вдруг лестница наполнилась грохотом -
наборное отделение, выкрикивая ругательства, догоняло меня.
 Я  уверен -  такой  поступок был  возможен только в  нашей  типографии:
расхлябанность, отсутствие дисциплины, попустительство администрации привели
к  тому,  что  целый  цех  разом  бросил  работу  и  побежал слушать старого
сумасброда.
 В ротационном отделении нас встретил густой заливистый храп.
 Под столами, на ролях, в кучах срыва валяются люди.
 Нельзя  швыряться людьми.  Работа в  ротационном отделении начинается в
три  часа  ночи,  и  семьдесят  рабочих,  приехавших с  последним  трамваем,
досыпают два часа у машин.
 - Приятели,  вставай!  Типография пропадает!  -  истошным голосом вопит
Андриевич.
 - Что пропадает?
 - Где?
 Печатники поднимаются и удивленно смотрят на наборщиков.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.268 сек.