Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Овалов Лев Сергеевич - Болтовня

Скачать Овалов Лев Сергеевич - Болтовня



x x x

 Интересно,  какой вышел бы  из  меня ученик.  Мне не  довелось испытать
этого удовольствия. До тринадцати лет я, к своему позору перед сверстниками,
только и делал,  что нянчил бесчисленных своих младших сестер и братьев и из
всех букв знал только "буки",  да и  то потому,  что с этой буквы начиналось
грязное слово,  постоянно находившееся в нашем обращении.  Будучи совершенно
неграмотными мальчишками, мы быстро запомнили и научились от старых, матерых
хулиганов писать нехорошие,  похабные слова. "Буки" была наша любимая буква,
ее мы с  особенным удовольствием выводили при помощи грязи и пальца на окнах
и  дверях  домов,  ютивших  фабричных  девушек.  Тринадцати лет  я  попал  в
типографию. Там меня тоже не столько учили читать, сколько отличать петит от
цицеро,  ренату от медиовали. Теперь я хорошо умею и читать и писать, но вот
учиться мне не пришлось. И мне любопытно, какой из меня вышел бы ученик.
 Валентина хорошо  считает,  но  ей  не  дается  русский  язык.  Ошибок,
делаемых ею, нарочно не придумаешь. А ведь еще годик, и она кончит школу.
 Позавчера  просыпаюсь  в  первом  часу.   Смотрю:   сидит  Валентина  с
осоловевшими глазами и уныло и как нельзя медленнее пишет.
 - Девчонка! - кричу я. - Чего ты там пыхтишь?
 - Не мешай, - огрызнулась она и снова зацарапала карандашом по бумаге.
 Если верить романам,  девчонки по  ночам пишут любовные письма.  Мне не
хочется верить романам.  Но  если  они  правы -  это  надо проверить -  дочь
следует отлупить.
 Я  выполз из-под  теплого уютного одеяла,  с  неудовольствием встал  на
холодный, шершавый пол, подтянул подштанники и подошел к Валентине.
 Отсвет зеленого абажура делал бумагу и лицо девчонки особенно бледными,
но и без отсвета было заметно, что лицо не розовее бумаги.
 Я  оперся  на  худенькое плечико и  заглянул в  тетрадь.  Романы врали.
Двенадцатилетняя девочка занималась тем,  чем следовало ей  заниматься,  она
писала школьное сочинение.
 Неуклюжим детским  почерком вверху  страницы было  выведено "Крепостное
право по рассказу "Муму".
 - Что это за "Муму"? - спросил я дочь.
 - Папа,  не мешай,  -  сонным голосом отозвалась Валентина.  - "Муму" -
рассказ Тургенева. Я спешу. Сочинение надо сдать послезавтра.
 - Тургенева?  -  вспомнил я.  -  Как  же,  я  этого писателя знаю.  Ну,
конечно,  знаю.  Он  написал "Записки охотника",  и  потом  я  читал его  же
роман... Подожди, дай бог памяти, да, да... "Дым"! Но "Муму"...
 - Пожалуйста,  не мешай,  -  повторила она.  -  У  меня и так ничего не
выходит.
 Она  была  права.   Несколько  неровных,  путаных  строчек  метались  в
беспорядке, наскакивали друг на друга, и каждая нижняя явно хотела столкнуть
стоявшую выше себя.  Достаточно было мельком взглянуть на тетрадку,  чтобы с
уверенностью судить о неспособности Валентины к сочинительству,  -  девчонка
пошла в меня.
 Возможно, это нехорошо, но я предложил ей помощь.
 - Когда тебе нужно сдавать сочинение? - спросил я.
 - Послезавтра,  - с досадой отозвалась Валентина, упрямо царапая бумагу
огрызком карандаша.
 Я  не  знал,  как начать речь с  предложением своих услуг,  но девчонка
помогла сама.
 - У всех подруг грамотные родители:  той мать поможет,  другой отец,  -
пожаловалась она, - и они успевают. А я - одна.
 - Совестно тебе жаловаться,  - успокоил я дочь. - А я на что? Завтра же
напишу тебе сочинение.
 Откровенно говоря,  мне  было  любопытно узнать,  могу  ли  я  написать
сочинение. Ну, и, пожалуй, следовало помочь Валентине.
 - А ты сможешь? - недоверчиво спросила она.
 - Еще бы, - уверенно успокоил я ее. - Сочинение я напишу хорошо.


x x x

 Кончив работу, я побежал в библиотеку.
 Не   успел   грязноватый  Морозов   подойти  к   прилавку,   миловидная
костлявенькая барышенька деловито  оперлась  локтями  на  прилавок и  начала
бубнить приветствие:
 - Отлично!  Вы, я вижу, гражданин, занимаетесь физическим трудом. Дайте
ваш профсоюзный билет...  Отлично!  Вы,  я  вижу,  наборщик.  Отлично!  Могу
рекомендовать  произведение  о   возрождающемся  строительстве  -   "Цемент"
Гладкова...  Отлично!  Произведение американского социалистического писателя
Синклера о братоубийственной империалистической войне -  "Джимми Хиггинс", о
положении рабочего класса в Чикаго -  "Джунгли" кроме того, имеется сборник
"Вагранка", повесть пролетарского писателя Ляшко "Доменная печь"... Отлично!
Я вам сейчас подберу производственную повесть пролетарского писателя.
 Без передыха пробубнила она зазубренную речь,  повернулась и ринулась к
книжным полкам.
 - Тпру!  - остановил я библиотекаршу. - Постойте, барышня, мне не нужно
никаких пролетарских писателей.
 Она моментально повернулась и  -  так и  есть,  пожалуй,  она хуже моей
старухи, - забубнила опять:
 - Отлично!  Прошу вас  не  тпрукать.  Такие манеры оставьте для  своего
клуба, - здесь культурное учреждение. С семнадцатого года никаких барышень в
нашей стране нет, никакого легкого чтения вы у нас не найдете.
 Вдруг  она  остановилась,   глубоко  вздохнула  и   прямо  в  лицо  мне
произнесла:
 - А?
 Тогда я раздельно и внятно отчеканил:
 - Дорогая гражданка, будьте добры, дайте мне рассказ писателя Тургенева
"Муму".
 Она  широко  открыла глаза  и  обрадовалась,  снова  найдя  предлог для
заученных выражений.
 Переходя от полки к  полке -  она ходила долго,  должно быть,  нынче на
Тургенева спрос невелик,  - она не переставая обращалась к кому-то - ко мне,
что ли? - со своей паскудненькой речью:
 - Отлично!  Тяга к классикам -  явление, объясняемое рядом убедительных
причин...  Отлично!  Однако почему именно Тургенев,  а  не Аксаков,  Гоголь,
Гончаров, Григорович, Достоевский и, наконец, почему не Толстой?
 Ни  библиотека,  ни  барышня мне не  понравились.  Получив книгу,  я  с
удовольствием вышел на свежий воздух.
 Пообедав,  я  вытащил на двор табуретку,  поставил ее у  окна и  уселся
читать Тургенева.
 Тургенев - классик! Что значит классик? Или это значит - классно писал?
Да,  Иван  Сергеевич Тургенев  классно  писал.  Мне  особенно  нравится  его
простая, ясная речь. А слова! Как они ладно пригнаны друг к другу, построены
красиво и убедительно. Так писать нынешние не умеют.
 "Капитон  до  самой  поздней  ночи  просидел  в  заведении  с  каким-то
приятелем мрачного вида и подробно ему рассказал, как он в Питере проживал у
одного барина,  который всем бы  взял,  да  за  порядками был наблюдателен и
притом одной ошибкой маленечко произволялся:  хмелем гораздо забирал,  а что
до женского пола,  просто во все качества доходил...  Мрачный товарищ только
поддакивал, но когда Капитон объявил наконец, что он по одному случаю должен
завтра же руки на себя наложить,  мрачный товарищ заметил, что пора спать. И
они разошлись грубо и молча".
 "Они разошлись грубо и молча"...  Этим сказано все.  Хватит!  Жаловался
слабый человек,  жаловался, а как дошло дело до смерти, товарищ заметил, что
пора спать.  Верно!  Каждому бы человеку это знать:  захотелось руки на себя
наложить - пора спать.
 И не так ли рабочий человек горе свое срывает:
 "В  самый день свадьбы Герасим не  изменил своего поведения ни  в  чем
только с  реки он приехал без воды:  он как-то на дороге разбил бочку  а на
ночь в конюшне он так усердно чистил и тер свою лошадь, что та шаталась, как
былинка на  ветру,  и  переваливалась с  ноги  на  ногу  под  его  железными
кулаками".
 И не так ли мы, люди, теряем любимых?
 "Герасим ничего не слыхал - ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого
всплеска воды  для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни
одна самая тихая ночь не беззвучна для нас,  и когда он снова раскрыл глаза,
по-прежнему спешили по  реке,  как  бы  гоняясь друг за  дружкой,  маленькие
волны,  по-прежнему поплескивали они о  бока лодки и  только далеко назади к
берегу разбегались какие-то широкие круги".
 Написано хорошо,  очень хорошо,  не  лень  весь  рассказ переписать.  И
все-таки рассказ плох.  Не  наш  это  рассказ.  Барин его  писал,  настоящий
матерый барин.  Ведь  вот  и  Герасим обижен судьбой,  и  славная безобидная
собачка погибла, и барыня скверная, и все-таки люба автору эта привередливая
барыня, Герасим для него только несчастненький, нетребовательный мужичонка.
 Это меня злит больше всего!  Почему он  нетребователен?  Кругом стервы?
Так ты бунтуй!  Бунт,  бунт нужен мне у  писателя,  а не сладкие благодушные
слезы.
 У  нынешних писателей бунта сколько угодно.  Жаль  только,  что  одного
бунта недостаточно, нужно еще уметь писать.
 Однако я  занялся Тургеневым всерьез,  точно  мне,  а  не  дочери нужно
писать сочинение.  Сочинение?..  Взялся за гуж -  не говори,  что не дюж,  -
нужно писать сочинение.


x x x

 Как  они  обвиняли друг друга!  Семь смертных грехов быстро выползли из
тайников  человеческой  души.   Александров  прославился  чревоугодием.  Все
заработки отдает он своему животу: праздник - водочка, селедочка, колбаска и
- святое  святых  -  кулебяка.  Иващук скуп.  Крохотные заработанные копейки
откладывает на  черный  день,  бесконечный черный  день,  пугающий  человека
страшной неразборчивой тенью.  Сухих высокомерен.  Он  никогда ни  с  кем не
согласится,  его мнение всегда должно торжествовать, совместная работа с ним
невозможна.  Никольский ленив.  Не  ему  заниматься совместной стройкой,  он
лишнюю  копейку  ленится  заработать себе  на  хлеб.  Таверин раздражителен.
Каждая мелочь служит ему  поводом для скандала.  Не  человек -  со  спичками
коробок...  Пшик -  и вспыхнул.  Глязер завистлив.  Он всегда чувствует себя
обделенным,  обойденным завидуя другу, он может его съесть. Косач распутен.
Попадись ему  на  дороге смазливенькая девчонка,  он  сбросит со  своих плеч
общественный груз ради возможности провести веселый час беззаботной любви.
 Как они друг с другом бранились!
 Но,  отступив и  взглянув со  стороны на затеянное дело,  скажем прямо:
брани было необычно мало.
 Брань на вороту не виснет. К делу, к большому серьезному делу, брань не
имеет никакого касательства: брань бранью, дело делом.
 Сдержанно говорил умный Гертнер.  Точно исподтишка улещал он рабочих, и
- глядь, глядь - наши ребята утихомирились, начали столковываться, и, глядь,
они уже голосуют за одно, все говорят, как один.
 Начало положено.
 У нас будет дом.
 Какое  наслаждение!  Вместо  скучной квартиры -  мой  подвал,  будь  ты
проклят!  -  я получу прекрасное просторное помещение и даже с ванной. Гм...
ванна?  Ни разу в  жизни не пробовал я  этой штуки.  Вкусна ли она?  Гертнер
уверяет,  что,  попробовав однажды, я не променяю ее на общую, засаленную по
краям, шайку.
 Мы строим дом.  Не шутка:  мы - шестьдесят человек. Шестьдесят человек,
ненавидящих свои затхлые жилища.
 Ненависть переиначивает мир.


x x x

 Иногда прошлое вспомнить полезно.  Но воспоминаниями не надо заниматься
часто.  Иначе они схватят тебя, ошеломят обухом будничного топора, настоящее
вымажут  сажей,  а  прошлые  дни,  нелюбимые нами  дни,  сделают  розовыми и
приятными.
 Иногда воспоминание благодетельно. Оно предупреждает повторение ошибок.
 Большевики  использовали  воспоминания  по-своему   -   они   заставили
воспоминания служить  будущему,  заставили воспоминания потакать  ненависти.
Они  научили  людей  вспоминать  не  умилительно,   не  благоговейно,   а  с
ненавистью...
 Придумано  хитро  и  умно:  мы,  старики,  разучились  скулить,  мы  не
возвращаемся в прошедшее, мы, подогреваемые собственным брюзжанием, вместе с
молодежью стремимся работать вперед.
 Но молодежь -  какое ей дело до прошлого? Жадность! Точно им не хватает
будущего...  "Нет,  -  говорят они,  -  дай-ка  мы  еще  урвем кусочек этого
горького стариковского прошлого".
 С  тайным  недоброжелательством пошел  я  на  устроенный  комсомольцами
вечер. Правильнее сказать: не шел, а меня вели.
 Льноволосый Гараська увлек  меня  наивным своим приглашением.  Гараське
шестнадцать лет,  работает он учеником,  работает недавно,  - приезду его из
деревни нет полугода.  Я знаю: пройдет время, Гараськин нос опустится книзу,
и,  если  не  примет греческой формы,  во  всяком случае,  потеряет курносые
очертания,  растущий на  голове лен постепенно выцветет,  потемнеет -  и  от
пыли,  и  от  насильно  навязанного  в  случайной  парикмахерской  бриолина.
Перестанет  существовать  и  Гараська  -  прежде  чем  стать  рассудительным
Герасимом Ивановичем, он, возможно, будет некоторое время зваться Жоржем.
 Я на приглашения не поддаюсь. У меня в запасе много обычных отговорок:
 - А спать когда?
 - Мне еще в лавку поспеть нужно...
 - Уж вы там, молодые, забавляйтесь...
 Гараська подошел ко мне не с приглашением, а с просьбой:
 - Владимир Петрович, вы в клуб не пойдете?
 - Нет. А что? - сухо отозвался я.
 - Там вечер воспоминаний. Любопытно послушать, да боюсь - не все пойму.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0915 сек.