Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Овалов Лев Сергеевич - Болтовня

Скачать Овалов Лев Сергеевич - Болтовня



Хотел вас попросить разъяснять непонятное.
 Я и пошел: не слушать, а разъяснять.
 Клуб  превратили в  школу  ненависти.  Стриженых и  кудлатых девчонок и
мальчишек угощали рассказами о прошлом.
 Целью разговоров было внушить молодежи ненависть к прошлому. Но до чего
же  неумело это  делалось!  Мне  казалось:  собравшихся в  клуб  голоштанных
ребятишек добродетельно и упрямо угощают касторкой.  Приглашенный рассказчик
- нашли кого пригласить! - нудно бубнил о "фараонах". Он бы еще о египетских
рассказал!
 Желая  добросовестно растолковать Гараське  непонятное воспоминание,  я
внимательно слушал доклад.  Но,  хотя докладчик говорил долго, все сказанное
было коротко и до смешного просто.
 - Царское время  -  проклятое время.  Революционеры гнили  по  тюрьмам.
Городовые и жандармы...  Молодежь изнывала в непосильном труде...  Проклятое
время - царское время.
 Рассказ  был  утомительно  скучен,  и,  однако,  ребятежь  походила  на
насторожившихся воробьев.
 "Эге!  - подумал я. - Если вы послушно вылизываете с ложки касторку, то
с  каким же удовольствием будете лопать сливочное масло!  А  раз так,  я вас
угощу, оно у меня в запасе".
 Обычно у нас в клубе желающих выступать немного: со сцены долго взывают
в   публику,   после  тщетных  окриков  закрывают  собрание  и  переходят  к
художественной части.
 На этот раз охотник говорить нашелся.
 - Ребята,  смотри:  Морозов  хочет  выступать!  -  приветствовали  меня
разрозненными восклицаниями.
 - Итак,  -  начал я,  - вам рассказали о последних днях царской власти.
Что ж,  об  этом знать не мешает.  Я  же расскажу вам,  каково было рабочим,
когда хозяева были безнаказанны и  когда мы  существовали все порознь,  -  я
расскажу вам о своем детстве.
 Спокойно  текла  быстрая  Клязьма.   Ребенком  я  любил  ее.  Серьезные
ребяческие  забавы,   изредка  попадавшаяся  рыбешка,  сачки  из  грязных  и
порванных штанов, упрямые, царапающиеся раки, застрявшие в прибрежных норах,
- все это было умилительно,  и  мы  не жалели своих приятелей,  попадавших в
водовороты,  нас не  трогали причитанья серых наших матерей,  лупивших живых
детей смертным боем и плакавших над дощатыми, наскоро сколоченными гробами.
 За рекою от самого берега рос широко развалившийся окрест бугор.
 Рабочий поселок -  угрюмый и  низкорослый -  можно было  пройти быстро,
можно было даже, проходя поселком, не заметить ни одного домишки.
 Поселок  расположился на  берегу  реки.  Над  рекою  к  другому  берегу
тянулись шаткие,  вечно качающиеся мостки -  детьми мы  любили забираться на
середину и  мерными движениями ног раскачивали трухлявые доски,  -  а дальше
узкая,  отполированная тысячами пешеходов дорожка вела к  дому на  бугре,  к
фабрике нашего хозяина - Сидора Пантелеевича Кондрашова.
 Попасть  на  фабрику было  трудно:  кондрашовский дом,  амбары,  сараи,
фабричные помещения стояли, обнесенные глухой тесовой стеной.
 Старики еще помнили на  месте кондрашовской фабрики отцветавшую барскую
усадьбу,  но  и  старики  путались,  рассказывая о  спесивых,  промотавшихся
графьях Нехлюдовых.  Для наших отцов Нехлюдовы были дело прошлое, позабытое.
Хозяином всех рабочих в  округе был вечный наш благодетель Сидор Пантелеевич
Кондрашов.
 Много  ворот и  въездов имела нехлюдовская усадьба.  Кондрашовская рука
одни  ворота наглухо заколотила,  другие накрепко заперла.  Только внизу под
бугром,  со  стороны налетавшей прямо на  зады старого барского дома дороги,
находился главный и единственный въезд на фабрику.
 За   ветхим  забором  стояло  раздавшееся  вширь  деревянное  здание  с
кирпичными трубами.
 Кондрашовское дело велось обширно,  рабочих людей имелось много,  шелка
покупались  по  всему  свету:  до  Кондрашова  русские  купцы  ввозили  один
итальянский шелк,  а Сидор Пантелеевич наш -  умный был человек, хозяин, всю
Италию обдурил да и Россию,  пожалуй, - начал покупать нухинку и шемахинку в
Закавказье.  Не хуже итальянского закавказский шелк оказался, да и кто знает
- не  в  Закавказье ли  доставали его итальянцы?  Завел Кондрашов торговлю с
Персией -  часто сваливали на  фабричном дворе семипудовые кипы азиатского и
персидского шелка.
 И  вот как жили на кондрашовской фабрике ваши дедушки.  Часть рабочих -
ну, резчики, например, - состояла на месячной плате, но большинство - ткачи,
набивщики - работали сдельно, или задельно, как тогда говорили. Рабочий день
был невелик:  месячные должны были работать по двенадцать часов в  сутки,  а
задельным была  предоставлена полная  свобода распоряжаться своим  временем.
Из-за  лишней  копейки  -  да,  да,  не  рубля,  а  копейки!  -  работали по
четырнадцати, а при спешной работе, перед праздниками, по восемнадцати часов
в сутки.
 Кто-то  из  ребят  упорно не  сводил с  меня  пристального насмешливого
взгляда.  Я  вгляделся.  Колька  Комаров  недоверчиво щурил  зеленые  глаза,
усмехался и  всем своим видом говорил:  "Бреши,  бреши,  старый черт,  да не
завирайся, хули прошлое, да не перехуливай".
 Я замолчал. Тогда Комаров не выдержал и крикнул:
 - Заливай!
 Я даже покраснел от злости.
 - Эх,  ты,  сопляк!  Я  вру?..  Охота была мне врать!  Что видел,  то и
рассказал.  Спроси любого старика,  мальчишка!..  Но, может, вам неинтересно
меня слушать?
 Ребята захлопали в ладоши, и я продолжал рассказ:
 - Работали,  значит,  иногда и  восемнадцать часов в  сутки,  и вот как
Кондрашов оплачивал рабочее время, немыслимый для нынешнего человека труд.
 Больше всего на  фабрике было  ткачей,  и  отец мой  считался среди них
одним из лучших.  В самые успешные дни - а успешными днями назывались такие,
когда можно было работать по  восемнадцати часов,  -  ткач не мог заработать
больше рубля и семи гривен в неделю, дорогой товарищ Комаров.
 - С какой же радости они тогда работали?  -  закричал линовщик Шульман,
сидевший рядом с Комаровым.
 - А с такой,  -  презрительно ответил я, сердясь на бестолковый вопрос,
задерживавший мои воспоминания, - что есть хотелось.
 Наступал день  расчета,  высчитывалась полная сумма следуемого рабочему
вознаграждения,  с нее скидывали стоимость всех получений -  ситцем,  мукой,
обувью - и потом немедленно производили уплату.
 Я  остановился,  передохнул и  перед тем,  как рассказать об этой самой
уплате,  подошел к  стоявшему на сцене столу,  взял стакан с водой и освежил
свое горло.
 - Уплату  производили немедленно,  но  не  чистыми  деньгами  -  деньги
фабричный человек  может  прокутить,  -  а  товарами:  рабочих  наделяли  на
кондрашовской фабрике сатином,  бракованным штофом,  а  иногда  и  небольшим
отрезом бархата.
 После получки отец  приходил домой рассерженным.  Под  руку ему  первой
старалась попасться мать,  -  на ней он срывал досаду,  и таким образом мать
спасала нас от затрещин. На следующий день мать укладывала получку в мешок и
пешком отправлялась в  Москву продать бракованный штоф и  купить необходимые
припасы. Но иногда деньги надобились до зарезу. Тогда мать брала четырех или
пятерых своих  ребят и  вместе с  нами  шла  в  контору на  поклон к  самому
Кондрашову.
 Мне помнится небольшая темная комната, обставленная шкафами, с большим,
простой  работы,  письменным столом,  за  которым сидел  хозяин  -  длинный,
сухощавый человек с маленькой,  всегда любезно наклоненной вперед головкой в
рыжеватом  паричке,   подпертой  высоким   галстуком,   обхватывающим  тощую
журавлиную шею.  Одет он  был  всегда в  темное,  наглухо застегнутое сверху
донизу пальто.  Перед ним на столе лежала пачка образцов всевозможных тканей
и рисунков,  на одном краю высилась груда конторских книг,  на другом - кипа
распечатанных писем,  прикрытых расчетными листами. Письменный стол окружали
посетители в  разноцветных костюмах:  тут были и принарядившиеся крестьяне в
красных рубахах и  плисовых штанах,  и  какие-то  молодые люди  в  гороховых
пальто,  с бойким выражением лиц,  особняком стояли мещане в синих чуйках, а
на стульях поодаль сидели бородачи купеческого вида -  или в синих кафтанах,
подпоясанных красными кушаками, или в долгополых сюртуках и высоких, надетых
поверх штанов, сапогах.
 - Запомнил, старикашка! - радостно воскликнул Комаров. - А я еще думал,
врешь.
 Я не обратил на него внимания и продолжал:
 - Не  знаю почему,  но  при появлении усталой моей матери в  заношенном
сарафане   оживленный  разговор  смолкал   и   присутствующие  расступались,
освобождая проход к столу.
 Хозяин  еще   любезнее  склонял  голову  набок  и,   дав  матери  время
поклониться, холодно спрашивал:
 "Вам что угодно?"
 Мать вместо ответа жалобно восклицала:
 "Батюшка Сидор Пантелеевич,  да ведь вы же меня знаете, да я же к вам с
тем же..."
 "А именно?" - опять спрашивал Кондрашов.
 Мать начинала причитать:
 "Тяжело, больно, батюшка Сидор Пантелеевич... Долгов нам не обобраться,
батюшка  Сидор   Пантелеевич...   Ребята  все   обносились,   батюшка  Сидор
Пантелеевич...   Сделай   милость,   купи   штоф   обратно,   батюшка  Сидор
Пантелеевич..."
 Кондрашов делался еще длиннее и вежливо возражал:
 "Нынче время неблагоприятное.  Расчетная неделя денег у  самого нет,  а
тут все идут... Не могу".
 Тогда мать по очереди ставила нас всех,  приведенных с собою ребят,  на
колени, становилась рядом с нами сама и командовала:
 "Кланяйтесь!"
 Искоса  поглядывая на  мать  и  соразмеряя по  ней  свои  движения,  мы
начинали безостановочно кланяться до тех пор, пока Кондрашов не говорил:
 "Ну, будя. Куплю".
 Тогда мы вставали и  уже становились только свидетелями следовавшего за
поклонами разговора.
 "Почем продаешь?" - спрашивал Кондрашов.
 "По рупь с гривенником, как отпускали", - говорила мать.
 "Да ведь штоф-то бракованный", - укоризненно замечал Кондрашов.
 "Да уж  какой дали,  -  отвечала мать и  тут же поспешно прибавляла:  -
Возьмите хоть по рублю".
 "Семь  гривен  дам,   -   называл  свою  цену  Кондрашов  и   тут   же,
смилостивившись,  кончал разговор:  -  На  квиток,  поди к  приказчику -  по
восьмидесяти возьмут".
 Мать еще  раз  кланялась,  брала квитанцию и  уходила.  За  нею гуськом
торопились мы, ребята, и сразу же, выйдя из конторы, разбегались кто куда.
 Горло мое пересохло,  да и надоело мне говорить,  -  надо было уступить
место другим.  Следовало только хорошо кончить речь,  но  у  меня  ничего не
вышло.
 - Раньше-то жили так, а вы говорите... - сказал я и запнулся.
 Но все дружно захлопали.
 А девчонки даже закричали:
 - Молодчина, Морозов, молодчина!
 В это время в зале неожиданно потух свет - кто-то повернул выключатель.
 В конце зала засмеялись:
 - Брось дурить, не время! Зажигай, зажигай!
 Поддерживая отдельные веселые голоса,  я сложил ладони рупором и громко
заорал в темноту:
 - Черти! Свет тушить не позволено!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0913 сек.